— Придется вам немного потесниться, но, я думаю, что вы будете не против такого соседства, — и крикнул в коридор: — Мистер Грюм, проходите.
В палату вошел Аластор, прихрамывая и оглядываясь:
— Альбус, — удивился он, — а ты здесь что делаешь?
Дамблдор натянул повыше одеяло, пряча отсутствие руки, и в свою очередь поинтересовался.
— А ты?
— Так, министерство сняло запреты для Мунго, и я решил восстановить здоровье. Теперь-то это законно, — ухмыльнулся он, но на его покрытом шрамами лице было не разобрать нюансы эмоций, поэтому Дамблдор принял улыбку за чистую монету.
Не успел Грюм обустроиться и переодеться в больничную одежду, как в палату, коротко стукнув в дверь, вошла Августа Лонгботтом.
— Альбус, — начала она, — я пришла, как только узнала о том, что случилось с тобой. Какое горе! Как же мы теперь без тебя?
Дамблдор скрипнул зубами, но промолчал. Знал он, что эта бывшая аврорша использует всё сказанное против него с легкостью.
— Да что здесь происходит?! — рявкнул Грюм. — Альбус, что с тобой случилось?
— Здравствуй, Аластор, — леди Лонгботтом повернулась к Грюму и удивленно спросила: — Ты не знаешь? Наш Альбус лишился правой руки и теперь мужественно отказывается от того, чтобы восстановить ее, лишь бы не запятнать себя темной магией.
А за дверью уже толпились посетители, которые хотели навестить великого светлого волшебника Дамблдора, поборника светлой магии и противника всего темного. Информация, которую Альбус хотел сохранить в тайне, не просто пошла в массы, а заимела живых свидетелей.
* Мое сердце
*Любовь моя
***39***
Спустя совсем немного времени палата, где лежал Дамблдор, напоминала помесь цветочного магазина и лавки сладостей. Причём та половина, где стояла кровать Грюма, оставалась девственно чистой от, как он это называл, «всей этой сладко-вонючей поебени». Он отпугивал желающих приблизиться одним лишь взглядом, слишком хорошо был известен его поганый нрав в магической Британии, чтобы нашлись смельчаки приблизиться без приглашения.
А Дамблдор опять страдал, но на этот раз исключительно морально. Бесконечная вереница знакомых и незнакомых людей, что шли и шли, неся цветы, конфеты и прочие сласти, причиняла такой моральный дискомфорт, который вполне мог дать фору недавним мучениям от проклятия и ожогов вместе взятых. И с каждым посетителем и так призрачная надежда сохранить свое состояние в тайне уходила все дальше и дальше. И еще леди Лонгботтом доставляла отдельных страданий. Громогласная, прямолинейная. Солдафонка, а не леди! Она практически каждому, кто соглашался ее слушать, с огнем в глазах вещала о беспрецедентном самопожертвовании Дамблдора, о его непримиримости к темной магии и о том, что ей совестно от того, что она не настолько сильна, чтобы следовать за ним, отринув все мирское.
— Это Альбус, светлейшей души человек, имеет силу и волю к таким сложным решениям, а я слаба, увы. Вот буду просить, чтобы сына и невестку вылечили, раз уж министерство решило позволить Мунго пользоваться темной магией во благо людей.
Люди после этого смотрели на Дамблдора с восхищением, а на леди Лонгботтом — со снисходительным пониманием. Что уж, люди слабы, не всем же быть такими, как Дамблдор. И что показательно, ни один не сказал, что ему нужно переступить через себя и получить помощь в восстановлении руки. Все кивали, соглашаясь с тем, что Альбус не сможет замарать себя. У него бы кто спросил! Уж он бы объяснил, что с удовольствием вернул бы руку и плевать, насколько тёмная или кровавая магия при этом применялась, а потом непременно запретил бы эту вакханалию. Потому что негоже разрешать подобное. Вон еще и одного дня не прошло, а уже двое из его соратников прибежали воспользоваться разрешением! Предатели!
Когда иссяк поток посетителей, а прекратился он только потому, что Сметвик посчитал, что свидетелей уже достаточно, леди Лонгботтом тоже изволила удалиться, говоря, что ей еще к Торнтону идти за детей просить. А Альбус стал размышлять о том, как «из лимона сделать лимонад». Должна же быть хоть какая-то выгода от его бедственного положения и теперь уже фактически невосполнимой потери.
В доме на Гриммо утро началось очень поздно и для каждого обитателя по-разному. Регулус, засидевшийся с гостями допоздна, проснулся разбитым и обессиленным, но ни мгновения не жалеющим о своем демарше. Жизнь в четырех стенах только угнетала его, а сегодня утром, пусть тело и буквально кричало о том, что накануне его перенапрягли, зато душевный подъем был не в пример предыдущим дням. Регулус и сегодня не планировал отсиживаться в комнате, а собирался присоединиться к семье за обедом. И пусть семья теперь была совсем другая… Мама и папа… Он до сих пор не верил, что их нет. Зато был Сириус, пусть теперь он и называл себя Броком. Вообще, это было удивительно, насколько Сириус изменился, но, и это главное, он остался его родным старшим братом, вернее, снова им стал. Регулусу последние пару лет жизни очень не хватало Сириуса.