Войдя внутрь, я оказался в квадратном внутреннем дворе, окруженном мраморной крытой колоннадой, пол которого был выложен мозаикой с изображениями телят, ягнят, козлят и голубей. Посередине находился искусно высеченный из единого монолита жертвенник, сильно отличавшийся от такового перед храмом Эшмуна. Там он был выполнен в форме небольшой ступенчатой пирамиды с основанием два с половиной на два с половиной метра и верхушкой примерно в полтора метра на полтора, и его окружала ажурная золоченая решетка. Здешний же жертвенник выглядел не в пример брутальнее. Он был примерно три метра на два и полтора в высоту, а по углам находились сливы в виде рогов, направленных вниз, – наверное, для крови жертвенных животных. Под сливами находились желоба, по которым струилась вода. От жертвенника слегка попахивало горелым мясом.
Когда-то я читал, что именно так описывался жертвенник храма в Иерусалиме: по этим желобам стекала кровь жертвенного животного, и такие же желоба имелись и в то время, из которого я сюда прибыл, в храме самаритян, что находится на священной для них горе Геризим. Вокруг жертвенника находилась решетка из бронзовых копий. А вытекала вода из бассейна в дальнем конце двора, который завершался стеной внутреннего храма, украшенной резьбой с изображением различных животных, на сей раз хищных.
Посреди стены находилась невысокая двустворчатая бронзовая дверь, на которой были изображены Аштарот и Эшмун: первая в ее ипостаси со множеством грудей, а ее супруг в полном облачении. Судя по архаичности изображений, они были намного старше самого храма. Я вспомнил рассказ Ханно Бодона о том, что малые врата храма Аштарот были привезены первыми поселенцами из Тира в Ытикат, а оттуда в Карт-Хадашт, и, когда построили храм Аштарот, те врата и жертвенник перенесли сюда из двойного храма, ныне находившегося внутри храма Эшмуна.
Эта дверь, в отличие от внешних, была закрыта. Я постучался, и мне открыла женщина лет сорока, с физиономией бульдога, телосложением бодибилдерши и оголенной отвислой грудью.
– Что тебе нужно, чужеземец? – спросила она пренебрежительно. – Для таких, как ты, вход в храм запрещен. Да и вообще, что ты делаешь в Бырсате?
Я протянул ей свиток и хотел было его развернуть, но одного взгляда на печать хватило, чтобы неприветливое выражение на ее бульдожьем лице сменилось на подобострастное.
– Ты Никола из рода Бодонов?
– Я.
– Мой господин, госпожа Ханно-Аштарот ждет тебя. Но сначала тебе необходимо омыться в священном источнике.
Я разоблачился и погрузился с головой в прохладную воду. Дама все это время пристально наблюдала за мной, но в ее глазах я увидел не только некую заинтересованность (что-то здешние жрицы очень уж сексуально озабочены, подумал я), но и что-то, как мне показалось, хищное. Но я не обратил внимания, вышел из бассейна, оделся и последовал за дамой.
Мы вошли в огромный зал, разделенный колоннами на три нефа. Стены были покрыты весьма искусными барельефами, потолок из резного дерева, а пол выложен каменными плитами разных цветов. В конце центрального нефа находился небольшой алтарь для воскурения фимиама. Не доходя до него, мы прошли через неприметную дверь в левой стене и оказались в длинном коридоре с дверьми по обе его стороны. Я догадался, что это и была та пристройка, которую я видел снаружи.
Мы поднялись вверх по лестнице, и моя спутница постучала в дверь в конце здания.
Ханно-Аштарот открыла дверь и кивнула бодибилдирше:
– Благодарю тебя, Экент-Аштарот. Придешь через час. Если мы еще не закончим, подождешь за дверью.
– Но, моя госпожа, у меня сегодня пост у входной двери.
– Поставь туда кого-нибудь из молодых, не мне тебя учить.
Бодибилдерша с поклоном удалилась, а я закрыл дверь и, склонив голову, протянул своей собеседнице подарок. Это был новый лифчик из шелка, подаренного мне в Ыпоне. Эту ткань галлы положили обратно в «брикат» после моего «визита». Мои мастера не только сделали этот бюстгальтер весьма красивым, но и пришили к нему жемчужины, купленные в моей любимой ювелирной лавке. Я надеялся, что жрице это понравится. Так и оказалось.
– Это замечательный подарок, – сказала Ханно-Аштарот и сразу же надела его, после чего достала металлическое зеркальце и, осмотрев себя, довольно улыбнулась. Но потом, покачав головой, вновь оголила грудь: – Жаль снимать такую красоту, но разговор наш на сей раз будет более или менее официальным, а его положено вести в подходящем облачении. Эх, мой друг Никола… Я-то надеялась, что ты навестишь старушку после возвращения в город, а ты пришел только тогда, когда я тебя вызвала письмом.
– Каюсь, о Ханно-Аштарот. Но должен сказать, что Экент-Аштарот меня бы, наверное, не пустила к тебе, не будь у меня свитка с твоей печатью.
– Ты, наверное, прав. Я сегодня же отдам распоряжение: пока я жива, тебя должны беспрепятственно пропускать в храм. И, если я здесь, ко мне.
Я поклонился, а она хитро улыбнулась и сказала:
