– Моя мама тоже знахарка, – улыбнулся тот. – Это считается весьма почетным, и знахари обычно женщины, хотя лучшие, как правило, друиды. Друиды лечат и совершают священнодействия. Они не воюют, хотя у них всегда есть боевой посох, и их учат им драться. Все остальные – воины в военное время, а в мирное – кто земледелец, а кто, как мой отец, купец. Но в военное время он был сотником в нашей коннице. И погиб, сражаясь против римлян.
– А ты воюешь за тех, кто убил твоего отца…
– Ты прав, но так решил наш вождь. И для меня огромная честь, что именно мне дали под начало одну из сотен. До этого я был вторым копьем. А ты?
– И я был воином. Но не у нас в России, а в далекой жаркой стране.
– А у вас так же холодно, как и у нас?
– Еще холоднее, – улыбнулся я.
А потом я рассказал ему про родителей, про семью, про мой университет (такого слова он, понятно, не знал, потому как даже понятия такого не существовало, но слово «академия» было известно и галлам, говорящим на латыни, куда оно пришло из греческого). Мы и не заметили, как опустошили весь кувшин, после чего глаза мои стали слипаться. Я улегся на принесенную мне охапку сена, а Анейрин ушел к себе.
Проснулся я в своей повозке, которая бодро шла, судя по солнцу и по по ощущению, что было позднее утро, на юго-восток. Я лежал на своем месте, заботливо укрытый покрывалом из кельтской узорчатой ткани, а рядом с собой я, к своему удивлению, обнаружил и меч, и арбалет.
Возницей был молодой рыжеволосый галл; другой, сидевший рядом, я так понял, был сменщиком. Увидев, что я проснулся, тот, кто не управлял «брикат», протянул мне вяленого мяса, хлеба и грубую глиняную кружку с весьма неплохим пивом. Приборов, понятно, не было (их не было не только у галлов, но и у пунов, да и, вероятно, у римлян), и здесь не считалось зазорным все есть руками.
– Мы где? – спросил я, а оба галла улыбнулись щербатыми ртами и развели руками: мол, не знаем мы вашей латыни.
Вскоре мы добрались до следов нашей группы, пересекли Мелианат и поехали дальше к Карт-Хадашту. Я догадался, что Анейрин решил устроить мне побег, и спросил себя, зачем ему это было нужно. Если бы он меня сдал, ему бы, наверное, полагалась награда, а теперь, если римляне об этом узнают, вполне могут его наказать, вплоть до казни.
Вскоре мы наткнулись на сотню «каазаким» Магона, направлявшихся нам навстречу. Сначала они захватили «брикат» и схватили обоих моих возниц.
Увидев меня, сотник лишь покачал головой:
– Мы слышали, что тебя то ли убили, то ли захватили, а ты жив и направляешься к нам.
– Отпусти этих людей и, если у тебя есть золото, дай им по несколько монет. А я тебе потом отдам. Они меня спасли.
Но, как ни странно, галлы вообще отказались от денег, равно как и от подарков. Никто их языка не знал, а они не говорили ни на латыни, ни на греческом.
Я долго смотрел, как они уезжают на приведенных с собой лошадях, и подумал, что если иногда «друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так», то бывает и наоборот: тот, кто должен быть твоим врагом и чьих людей ты убил, может оказаться твоим другом.
Восьмого числа месяца абиба меня доставили к воротам поместья Бодонов в Бырсате. Мои встретили меня радостно, не только Ханно и все три невесты, но и будущие тесть и теща номер один. К моему удивлению, Пенелопе находилась вместе с невестами, она каким-то образом смогла практически сразу вписаться в коллектив, хотя невестой не была. Я еще подумал, что даже две жены уже перебор, а три – на пределе моих возможностей, куда уж там четвертой…
Рана на бедре загноилась, но Танит на пару с Пенелопе ее вскрыли, прочистили, продезинфицировали и вновь зашили. Я ожидал, что выздоравливать буду долго, но, как ни странно, быстро пошел на поправку, тем более что обе девушки следили за тем, чтобы повязки менялись ежедневно, тряпочки были пропитаны спиртом, а раны не гноились и не воспалялись.
Время от времени меня посещали Мариам и Дамия, но всегда вдвоем, дабы приличия были соблюдены. И каждый день ко мне надолго заходил Ханно; он учил меня литературе, истории, тонкостям языка, а я его – географии, математике и, по его просьбе, основам русского. Кстати, в это время к нам обычно присоединялась и Мариам – в присутствии дедушки ей также не возбранялось находиться в гостях у жениха.
Через три дня я хоть и хромал, но начал ходить, а через неделю девушки сняли шов. Еще через три дня – это было, как сегодня помню, двадцать первого зива – я рискнул взобраться на Абрека. Было немного больно, но вполне терпимо.
В тот же день пришла радостная весть – римская флотилия, шедшая к Ыпону, разгромлена у близлежащего Белого мыса. Захвачены двадцать три галеры и около трех тысяч римлян, а еще двадцать шесть кораблей пошли на дно – и все это ценой потери четырех кораблей.
