Она увидела, что мой взор чуть затуманился, и поспешила добавить:
– Да, именно я не позволила ему жениться на Лаливе, когда та забеременела. Ведь у меня тогда только-только родилась от него дочь, и я хотела, чтобы сначала у нас появился мальчик, дабы мой сын, а не ее, стал наследником моего мужа. А Лалива умерла потом при родах. И да, это был мальчик, вот только он умер вместе с матерью, а тельце его я сама, обливаясь слезами, принесла в жертву на священном холме – там, где хоронят умерших младенцев и маленьких детей.
«Да, – подумал я. – Вот, похоже, откуда та самая легенда про то, что здесь приносили в жертву детей».
– Так что я осталась одна с дочерью, ее звали Мариам, как и меня, до того, как я стала жрицей. Да, твою невесту назвали в ее честь. Дочь я отдала в жены старшему сыну Ханно, которого, как и его дядю и моего мужа, звали Химилько. Но когда ее муж не вернулся из южных земель, она умерла от горя, оставив маленькую дочурку по имени Ашерат. Я ее воспитала, как могла, и она захотела, как и я, стать жрицей Аштарот, и взяла имя Адхерт-Аштарот – «Аштарот велика».
– Ханно-Аштарот, я буду очень благодарен, если ты согласишься быть моей матерью на этой и других свадьбах.
– Согласна! – улыбнулась она. – Кроме, конечно, свадьбы с моей внучкой, тут уж я буду ее мамой, да и сама буду вести церемонию. Найдешь еще кого-нибудь. Например, мать Мариам – она согласится, я уверена.
Она пристально посмотрела на меня и сказала:
– А насчет многоженства… Я согласна, это не так просто. И для мужа, и для жен. Но в твоем случае единственная, на ком ты женишься просто так, вне политики, это Танит – как бы в довесок к Мариам. И то лишь потому, что Мариам и она как сестры с детства. Она сама мне это рассказала. А вот Дамия… Таким образом ты получишь лояльность нумидийцев: даже если Массинисса умрет, его дети не пойдут против мужа дочери или племянницы. То же и про мою внучку: после этого жрецы как Аштарот, так и Эшмуна будут горой за тебя. Уж поверь мне, у нас, у жрецов богов-супругов, именно так.
– Понятно. Ну что ж, надо значит надо.
– Только будь им всем хорошим мужем. И вот еще… Лучше будет, если у каждой будет свое жилище в едином комплексе, а ты будешь кочевать между ними. Так между ними будет намного меньше конфликтов.
«Да, – подумал я, – помню лекцию по многоженству на курсе арабской истории. Именно это нам профессор тогда и говорил: можно было иметь до четырех жен, но каждой нужно было создать достойные условия и личное пространство. Иначе будет как в турецком гареме, где жены делали все, чтобы убрать своих конкуренток и особенно их детей».
– Хорошо, подумаю, как это сделать.
– Ладно, рада была тебя повидать. Подожди, надо будет сказать Экент-Аштарот, чтобы пускала тебя ко мне в любое время. Кроме, конечно, когда у меня церемония, но даже и в этом случае пусть хотя бы впустит тебя в храм. Заодно и посмотришь, как это у нас происходит. – И она, приоткрыв дверь, позвала: – Экент-Аштарот!
Но никто не отозвался, и никто не пришел.
– Странно, вообще-то жрица ее уровня не имеет права покинуть храм без разрешения.
– Может, она вышла по ночным делам.
– Может, и так. Но туалет находится рядом с храмом. Подождем.
– Да ладно, я пойду, а ты ей скажешь. Вряд ли она меня забыла.
Ханно-Аштарот посмотрела на меня, вздохнула, хотела что-то сказать, но передумала, а через секунду, обняв меня, добавила:
– Давай я покажу тебе запасной выход.
И она провела меня к портьере в коридоре, за которой находилась дверь, ведущая в небольшую каморку, а за ней еще одна дверь вывела меня на улицу.
Будь я чуточку умнее, я не пошел бы мимо главного входа в храм. Но увы, все мы крепки именно задним умом. Краем глаза я увидел Экент-Аштарот, болтавшую о чем-то с двумя довольно-таки габаритными мужиками. «Вот ты где, – подумал я, – а Ханно-Аштарот велела тебе ждать у ее двери». Пошел дальше. Мне почудилось какое-то движение, и это все, что я успел запомнить.
Через какое-то время я начал приходить в себя. Жутко болела голова, было холодно и практически абсолютно темно. Когда я немного очухался, понял, что руки у меня связаны, а тушка моя пребывает на чем-то вроде тоненькой циновки, постеленной прямо на каменном полу. И да, я был абсолютно голый.
Через какое-то время сверху появился светлый прямоугольник, в мое «пятизвездочное» обиталище спустили стремянку, и по ней проследовала молодая женщина со светильником в одной руке (я обратил внимание, что это была одна из «моих» масляных ламп). Она подошла поближе, но не слишком близко, дабы, наверное, я не лягнул ее, и начала меня рассматривать. Ее лицо в свете лампы было бы красивым, если бы не злое и насмешливое выражение на нем.
– Проснулся? – спросила она.
– Да вроде бы, – усмехнулся я. – А это что за «Хилтон»?
– Какой такой Хилтон? – спросила она.
– Ну, гостиница.
– Ах, гостиница… Не более чем ты заслужил.
И она неожиданно, но сильно пнула меня в то самое место, где мужчинам бывает очень больно. В глазах у меня все померкло, и я вновь отрубился.
