Кстати, где-то в начале века один конь смилостивился над нами и начал думать — погугли сама. Он складывал, делил и умножал; его хозяин, бывший учитель математики Вильгельм фон Остин вдолбил ему в голову таблицу умножения, назвал его Умный Ганс и стал на нем зарабатывать. Примерно в то же время (видимо, чтобы не отставать от своего собрата) начал думать один нес из Мангейма, звали его Рольф, после него остался том мемуаров и обширная переписка. Он выражал свои мысли, выстукивая лапой слова, причем с заметным пфальцским акцентом. Под конец жизни Рольф остепенился, сделался поэтом, страстным читателем, политическим комментатором, выучил несколько языков, но при этом, по свидетельству своей хозяйки, водившей его на прогулки, как-то скис, помрачнел, стал интересоваться философией и теологией и рассуждать о смысле собственной жизни, так что хозяйке становилось стыдно за свои поверхностные интересы. Анна, ты смеешься, но я могу поклясться. Der Kluge Hans, Умный Ганс, тоже кончил плохо, испортился: неосторожный или мстительный конюх (конь умел считать лучше него) привел на двор кобылу, и девственник Ганс, который до тех пор вел монашескую жизнь, посвятив себя безбрачию, науке и целомудренному наслаждению числами, этот замечательный Ганс потерял голову и от страсти разодрал себе брюхо о перегородку стойла. Пришлось засунуть ему кишки обратно и зашить. Самый выдающийся конь-математик окончил жизнь, влача жалкое существование на пригородном лугу. Старый Ганс снова превратился в коня. Мудрый пес скис и замолчал навсегда, и человечество вновь осиротело посреди бесконечного ледяного космоса, из глубин которого хитро поглядывает Большой взрыв.
Но все это было ужасно давно. Мы тем временем уже несколько часов сидим на диване у моего друга Риелтора. В одной из его многочисленных квартир вот уже третьи сутки подходит к концу очередная вечеринка. Риелтор занимается недвижимостью. У него в собственности много всякого жилья. Едва продав одно, он покупает другое. Ему принадлежит половина города, владения его необъятны и непостоянны. Риелтор очень дорожит своим временем и все продумывает заранее: сейчас он будет пять дней отдыхать на разный манер, потом полтора часа работать, потом возьмет отпуск на три недели, потом у него деловой обед, и он улетит на две недели к морю и так далее. Риелтор владеет гектарами квартир, квадратными километрами на разных этажах, некоторые он нарочно не сдает подолгу, оставляет их пустыми и ходит по ним, заложив руки за спину, как Наполеон, размышляя о времени, что протекло по этим помещениям. Риелтор одержим временем. Он обходит свою жилплощадь (3682 комнаты + 2187 кухонь), из которой время от времени выкраивает трешку, двушку или студию, где затем, словно протеи, прозябают три студента-философа или пятнадцать молдаван-гастарбайтеров. Проходит по своему арифметическому примеру, проветривает, дает стенам остыть. На всем следы бывших владельцев, остатки мира, который они создали в этих стенах: канули в Лету целые годы, но его обломки, как отсеченные корни, по-прежнему догнивают в помещениях. Машинальные действия, передвижения, темные делишки, миллионы семейных ужинов, миллионы половых актов, поцелуев, пощечин, рукопожатий, улыбок. Каждое жилое пространство заражено таким количеством историй, что голова идет кругом.
В одной из квартир Риелтора мы в конце концов и застряли, и я за время своей лекции об одиночестве, которое вынудило коня думать, выпил пол-литра яичного ликера, потому что ничего другого уже не осталось; между тем все вокруг уснули, только в углу сидел и раскачивался какой-то паренек, глядя в пол, на лужу рома, разлитого по-видимому, самим Роршахом: у паренька по щекам текли слезы, и он что-то доверительно объяснял своей лужице.
И ты незаметно заснула, Анна. Ты тихо посапываешь рядом со мной, рука твоя подергивается во сне. Я глажу твои волосы. Приближается вечер, на улице погромыхивает. Жаворонок или кто-то там еще выводит «триуику-триуикуи-трикикики» — вот это да! Анна, вставай, нам пора. По соседним комнатам уже ходит Риелтор и показывает кому-то квартиру. Он запросто продаст и нас, если мы отсюда не свалим. Вечеринка переезжает в другое место. Нам тоже лучше уйти. Прежде чем мы успеваем скатиться вниз по лестнице, начинается дождь, тяжелые капли разбиваются о землю, долбят по пыли и горячей тротуарной плитке. Пахнет асфальтом. Я коротко машу рукой, останавливая такси. Водитель, старый добряк, открывает нам дверцу и обнуляет таксометр.
— Куда едем? — спрашивает он, и я честно отвечаю, что не знаю.