В машину нас набилось человек десять: несколько уже знакомых компьютерщиков, мокрый паренек, обнимавшийся со своей лужицей рома, и две очень занятые друг дружкой анархистки. Все перекрикивают один другого, спорят об искусстве, о политике, о боге. У кого-то на коленях телевизор, чтобы друг Шоумен тоже мог быть с нами. Сквозь щель за спинкой сиденья я замечаю в багажнике Риелтора, он беседует с какой-то едва достигшей совершеннолетия ланью с бездонными глазами. Таксист переключил передачу, и вот мы уже несемся сквозь вечер куда-то вглубь города. Ты сидишь у меня на коленях, упираясь мне в плечо подбородком, и смотришь на усиливающиеся потоки дождя. Вокруг нас в жидких стенах расплываются огни светофоров, задние фары машин, дождь рвет зонты, выбивает из тротуаров плитку. Но пару минут спустя все вдруг заканчивается. Гроза, этот звук длиною в пять километров, двинулась дальше. Мы летим в никуда, вдоль дороги загораются фонари и билборды, неоновые столбы, парень возле заправки качает руками, как будто обмахиваясь, словно хочет сказать: «Еще можно, еще можно, остановись!» И везде что-то происходит: смеркается, в воздухе искрят остатки электричества, все очистилось, над размокшей глиной поднимается пар. Во дворах, как в прошлом году, как и сто лет назад, горланят птицы, а мне столько нужно тебе рассказать, Анна, но я не могу, потому что кто-то заехал мне локтем под ребра, описывая, сколько людей погибло во Второй мировой войне, «по сравнению с этим все наши проблемы — такая ерунда», — кипятится девятнадцатилетний режиссер рахитичного вида, он снимает киноопус «Подопечная Гитлера», где собирается обнажить корни зла, изобразив роман молодой еврейки, волею судеб ставшей любовницей фюрера и так далее и так далее, видно, что ему хочется вложить в этот фильм весь свой жизненный опыт, а также все, что он почерпнул в интернете, и, видимо, в подтверждение тому он кричит нам: «В одной только Треблинке погибло восемьсот тысяч!» Одна из анархисток оборачивается и искренне ужасается: «Господи боже, это как если бы перебили всех подписчиков Славоя Жижека в Фейсбуке!» Риелтор лежит в багажнике, как на диване, держа в руке коктейль, который, пока мы садились в машину, он успел купить вместе с баром и целым кварталом, где коротает свой век эта жалкая забегаловка. Невозмутимо потягивая свой лонг-дринк, Риелтор ведет с ланью философскую дискуссию о Большом взрыве.
Телевизор на чьих-то коленях становится громче, потому что Шоумен в программе «Чудеса цивилизации» рассказывает: «В Японии родился ребенок — здоровая подвижная девочка. И едва у нее открылись глазки, как она начала смеяться. Она начала смеяться в восемь месяцев и смеется вот уже четырнадцать лет подряд. Смеется без удержу с утра до вечера, даже когда спит, ничем другим она не занимается, и смех изматывает ее настолько, что утром она едва может встать с постели. Разумеется, есть проблемы с питанием: еда вываливается у нее изо рта, и кормить ее приходится через капельницу. Отец девушки потратил на неврологические исследования почти все деньги, влез в долги, но никто не может остановить этот смех. Так они и живут, под нескончаемый хохот, доносящийся из детской». Заставка. Кадры с митинга за признание интернета живым существом и включение его в учебники биологии. Потом интермеццо: прикольная песенка, рок-группа роботов из Южной Кореи поет про любовь и весну.
Где-то в другом углу машины принялись подтанцовывать, — судя по хлопку шампанского, тут у нас тоже началась вечеринка. За окном мерцает мир, он по-прежнему там. Я опускаю стекло: здесь, внутри уже нечем дышать. Анна, иногда я скучаю по реальности. И по тебе.
Наступила ночь. Я натянул на нас занавеску, которую кто-то сорвал в квартире Риелтора прямо с карнизом, и мы завернулись в нее, как в пальто. И пока мы в этом вигваме изучали друг друга и жались друг к другу, как два теннисных корта (в нас все так аккуратно разлиновано), песенка в телевизоре кончилась, вновь возник Шоумен и поведал нам: «В одном швейцарском городе сошел с ума часовщик, я только что узнал об этом из надежного источника». За окном гремит, мы вступили в эпоху дождей. Ты немного потная, и это хорошо, это лучше, чем все эти игры снаружи. Изо всех возможных реальностей я выбираю твою. Мы несмело обнимаемся в полусне.
Спокойной ночи, Анна.
Завтра, надеюсь, мы куда-нибудь приедем.
Андреа сидела в кофейне у окна, был уже почти вечер, конец рабочего дня, слабый летний ветерок ерошил дерево, но шелеста слышно не было. Легкое отупение. Внутрь, запыхавшись, вошел Матей. Они поцеловались.
— Значит, ты здесь, — сказал он.
Андреа кивнула и улыбнулась. Она здесь.
Матей тоже улыбнулся. Вынул из кармана картонную коробочку, перевязанную красной лентой. Пододвинул ее к Андреа. Она молча взяла коробочку в руки, повертела, внутри что-то поехало и стукнуло о стенку.
— Это мне? — спросила Андреа.
Матей кивнул.
Андреа развязала ленту, открыла крышку. Внутри лежала заколка для волос. Три красных цветочка на белом фоне.