В его снах что-то пошло не так, они застряли на месте. Слишком много для одного человека, говорит он себе, чересчур много времени, нагромождения ненужных воспоминаний, в которых нужно постоянно наводить порядок, искать в них смысл, вертеть их так и сяк. Руки у него старые и тяжелые. Они лежат неподвижно на коленях, чужие и холодные, словно браконьерски убитые им в лесу. Ладони — точно тарелки. Огромные ладони, испещренные линиями. Грязь, которую уже никогда не отмыть, которая въелась в кожу, старая угольная пыль с тех времен, когда он долбил земную кору. Все прошло. Остались только застрявшие в голове названия шахт. Как будто дети посреди лета, крутящегося, словно винт вертолета, склоняются над колодцем, чтобы туда плюнуть. Названия, похожие на плевки, которые шлепаются об темную гладь: Коблов, Пасков, Лазы, Дукла, Дарков, Салм. Беспозвоночные названия, по ошибке извлеченные из глубин на свет божий.
И надо всем этим — буровая вышка, передатчик пустоты, расползающейся по окрестностям.
Передатчик снов. Воспоминания о темноте: двадцать лет в вентиляционной шахте ада, жара и жажда, уголь как кристаллизованный мрак, неизменно влажные стены, но эту влагу пить нельзя, здесь все ядовито. Ночью он просыпается от ужаса и видит себя словно со стороны: старый шахтер, которому снятся антрацитовые штольни, груды мертвых канареек, слепые лошади, которые еще жеребятами, едва держась на слабых ногах, спустились в шахту и теперь, эволюционно преобразованные темнотой, слепо таращат глазные яблоки и волокут за собой телеги, полные угольных окаменелостей. Потусторонние животные, которых убил бы даже слабый лучик света. В новолуние их выводили наружу на луг, но лошади в панике рвались обратно в штольню, потому что в воздухе не хватало серы.
Он слышит, как где-то в пустоте гулко фыркают ноздри, просыпается и с ужасом вглядывается в ночь, хватается за грудь, дыхание сперло — это внутри него слепые лошади тащат за собой телеги со смолой, оловом и пылью. Он еще чувствует это, в нем еще работают черные асбестовые легкие, набитые тяжелыми металлами. Внизу курить было нельзя, он лежал на спине, мечтая о табаке, и пневматическим молотком, этой стальной иглой толщиной с детскую руку, дробил над головой угольную жилу. Пыль засыпала ему лицо, точно снег в негативе: здесь, внизу белый свет стал черным, внизу все наоборот, и если где-то там, в массиве, свернувшись клубком, спит дьявол, он наверняка чистый и нежный, как ребенок. Посмотри на себя, на остальных: всех меняет эта пыль, всех наполняет, только глаза сохранили свой настоящий цвет — кто вы и что вы? Вы застряли на этой непонятной границе, ваше место не наверху, но и не здесь; существа, которые добывают камни, вы слились с окружающей средой, успешно мимикрировали, вы новый биологический вид, только глаза ваши как пробоины в другой мир; спину твою согревает ядро Земли, ты крошишь планету своим молотком, нет работы хуже, но со временем тяжесть пройдет, со временем ты привыкнешь ко всему, забудь о том, что осталось на поверхности, спускайся глубже. Считаю до трех и ты перестанешь быть человеком.
Внизу запрещалось курить, и ты смешивал адские смоляные коктейли: брал черную воду, настаивал в ней чистый табак, крошил в полученную кашицу окурки и ел ее под землей, поэтому с годами у тебя почернели зубы и еще много чего внутри. Этот негатив молочной каши ели все. Ты видел белки глаз, горящие в темноте, черных обезьян, склонившихся над баночками с никотиновой настойкой, приматов, затерявшихся на глубине двухсот метров, вскармливающих самих себя смолой. Почти невозможно поверить, что вы когда-то были детьми. Вы пыль — теперь ты это видел. Вы фосфор, железо, уголь и пара литров воды. Пока есть вода, она не дает пыли разлететься. Вы сходили с ума без воды, ваши тела бесились от страха, что останется только пыль.
Помнишь тот раз? Вы нашли кристалл величиной с дом. Вселенная бесконечно богата, там, под землей — другой мир, там растут металлы; ты это видел, бывали дни, когда ты мог сидеть и слушать, как вокруг со скрипом дозревают минералы. Вся Земля тебя ненавидела, ты знал, что тебе здесь не место, в этом изнаночном мире подозрителен не растущий камень, подозрителен ты. Ты пережил два завала, ты видел, как Земля пожрала товарищей, она забрала у тебя один глаз и сломала позвонок, который называют атлантом. На один миг ты подпер, своим позвоночником весь мир, с ужасом ощутил шевеление миллиардов людей на литосферной плите, которую удерживали твои кости. А очнулся ты уже в белой комнате: реанимация, искалеченное тело, трубки с кровью, вместо тебя рядом дышал аппарат, зеленая линия жизни, пенсия, тебе изготовили новый глаз, стеклянный, потом ты его то и дело мысленно вынимал и, словно в магическом шаре, вычитывал в нем судьбу.