«Шкода» остановилась уже за городом, перед полуразрушенным кирпичным заводом. Чуть вдалеке — стройка, неудавшийся проект, каркас какого-то здания. Бетонный остов, который несколько лет назад возник здесь буквально за пару месяцев, чтобы потом расползтись трещинами. Стальные прутья, торчавшие то тут, то там, словно щетина, проржавели, и здание стояло теперь небритое, непристойное, зарастая убогими граффити, точно паразитами.
Одна из анархисток привычным движением вырвала из приборной панели спидометр и привязала его проводами к шее: вы направлялись, как только что выяснилось, на концерт двух культовых звезд европейской авангардной сцены. Повалил снег, Пришлось продираться сквозь мертвые, хрупкие от мороза заросли крапивы.
Концерт открыл польский рэпер Дукла, выкрикивавший свои воинственно-левацкие, галлюциногенные стихи под усиленный стетоскопом стук собственного сердца. В импровизированном баре, сооруженном из старых холодильников и кухонных плит, вы взяли себе выпить, а на сцене тем временем, после нескольких выходов на бис, Дукла передал микрофон другому рэперу, творческим псевдонимом которого был штрих-код с упаковки печенья (все называли только первые три-четыре цифры, дальше никто не помнил). Рэпер выступал вместе со знаменитой авангардной группой TESCO, он был веган, трезвенник, садомазохист-любитель и вообще обладал стройной, продуманной шкалой ценностей. Концерт напоминал обряд: под тревожные шумовые коллажи фронтмен отрывисто декламировал коды различных эмульгаторов, подсластителей, консервантов, директивы Еврокомиссии, котировки акций и тому подобное. Зрители пребывали в трансе.
— Кое с кем тебя познакомлю, — прокричал тебе в ухо Архитектор: вы стояли почти у самой сцены, вокруг волновалась толпа, требуя новых кодов и директив.
— Это Сильвия.
Ты протянула руку женщине, которая слегка улыбнулась тебе странной улыбкой, прокатившейся по губам, как волна, и тут же исчезнувшей. Ее муж Мартин — улыбки. Мартин был самым старым сорокапятилетним мужчиной на свете. Усталость скопилась у него в глазах и в черных кругах под ними, а сквозь лицо будто просвечивала тьма.
С ними был и их сын.
— Ондржей, — произнес сын и немного неловко потряс твою руку.
У него были черные волосы, большие глаза, а на шее покачивался медальон — ракушка. Маленькая створка на кожаном ремешке. Ракушка касалась голого тела — ты зацепила ее взглядом и вдруг почувствовала легкое головокружение. У тебя заложило уши. На мгновение из ракушки как будто донесся рокот моря.
Во время разговора ты с неудовольствием отмечала рядом с Ондржеем фигуру Архитектора. Все это было тебе хорошо знакомо — ничего нового, только будто у некоторых мелких деталей выкрутили звук на максимум. Ты быстро-быстро заморгала, и картинка исчезла. Архитектор что-то рассказывал Мартину, всё вновь вернулось на свои места. Только теперь у тебя немного болела голова, как бывает, когда примеряешь очки со слишком сильными диоптриями.
Архитектор тоже насторожился, поглядывая на твой лоб. На нем ненадолго промелькнула хорошо знакомая ему морщинка. Она выглядела примерно так / и означала сомнения. Руки Архитектора, в которых он держал твою карту, читая ее без труда, едва заметно задрожали. Он растерянно извинился и ушел за выпивкой.
Вечер продолжался: ты стояла у стойки и, запрокидывая голову, глотала водку. Говорила с Ондржеем об этических проблемах промышленного птицеводства, о Ксенакисе, о йоге, порнографии и компостировании. Вы понимали друг друга абсолютно во всем. Толпа вокруг танцевала. Подобные вечеринки вошли тогда в моду, и зал был набит до отказа. Множество костлявых оленевидных парней в узких брюках и огромных очках притоптывали под музыку. Некоторые были с бородами — последний писк моды, разжеванной и переваренной в Берлине и других больших городах. В двадцать лет крайне желательно выглядеть пожилым и потрепанным. А вообще, вокруг танцевало много неподдельных молодых людей. Держа в руках мобильники, они писали в Фейсбуке сообщения о том, что они в настоящий момент танцуют. Дизайнеры собственного эго. Огранщики бриллиантовых аватаров в социальных сетях.
Здесь же танцевали и так называемые тридцатилетние, сознательные, очистившиеся люди, которые уже отковыляли молодость, пережили все свои травмы и смутно затосковали по счастью или хотя бы покою. Одни — в расцвете своих сил, другие — после двух-трех выгораний, с трудом держась на дрожащих ногах после тех долгих месяцев, пока они под заботливым присмотром психологов и психиатров разбирали свою душу на части, как солдат — винтовку, чтобы потом снова собрать ее, готовую к новому залпу в небеса.