Если бы кто-нибудь сказал пастору, переступающему порог дома старика Кросса: совсем скоро он поймет, что дело служения своей вере – не самое главное на этом свете, он бы такому глупцу просто-напросто рассмеялся в лицо. Пастор к тому времени имел свой дом, свой приход, жизнь его текла спокойно и размеренно, чем он был доволен да еще глубоко уверен, что лучше и быть не может. Конечно же, имея глаза и уши, он видел и слышал обо всем, что происходит вокруг. Конечно же, он не мог не замечать роскошных экипажей, лихо проносящихся мимо него, неизменно следовавшего пешком. Конечно же, ему бросалась в глаза кичливая роскошь нарядов и украшений бристольской знати, конечно же, был наслышан о феерических балах, на которых веселились представители высшего сословия. Стоит ли говорить о том, что путь туда пастору был заказан, и он смотрел на все это как на нечто весьма отдаленное, недостижимое, едва ли не внеземное. Впрочем, святой отец был не так уж стар, а природа человека так устроена, он подвластен всевозможным порывам. Иногда, в исключительно редкие минуты невесть откуда свалившегося наваждения, у пастора возникало шальное желание оказаться в той роскошной коляске, рядом с еще более роскошной красавицей, величаво восседавшей там, казалось, она непременно одарит его горячими поцелуями и безумными ласками. Но пастор тут же прогонял прочь эту крамольную мысль, и кто знает, что было в большей степени этому причиной: верность вере или элементарное чувство трезвости, поскольку святой отец был реалистом и осознавал несбыточность своих фантазий. Ведь пропуском в тот сказочный мир служили деньги и только деньги, притом очень и очень большие, и самым страшным и обескураживающим для пастора было даже не их отсутствие, а сама мысль, что так будет всегда. Денег прихожан хватало на безбедное существование, но нажить богатство… Чтобы кардинально изменить к лучшему жизнь, должно произойти что-то сверх ординарное. И в один прекрасный момент…
Пастор сразу же почувствовал в предсмертном бреде старика то, что он, служитель культа, ждал, пусть даже подсознательно, всю жизнь. «Сокровища… Золото… Там много золота… «– эти слова умирающего были живительным бальзамом на душу. Ему страстно хотелось, дабы слова, медленно срывающиеся с уст отходящего в мир иной хозяина дома, прозвучали поскорее. И в то же время он понимал: в комнате находится непозволительно много для такого случая людей, а он прекрасно отдавал себе отчет в том, что за этим может последовать. Хорошо, что хитрость лекаря удалась и ополоумевший от горя сын поддался на уловку. Но двое других… Впрочем, в ту минуту главным было не пропустить ни единого слова старика, который, не ведая, что сына нет рядом, продолжал:
– Конверт… Он в комнате наверху…Угловой…
Старику было не только тяжело говорить. Дышал он и то с трудом. Впрочем, вполне естественной в такую минуту жалости к умирающему у пастора не было, он, напротив, готов был возненавидеть несчастного, если тот, не приведи Господи, умрет раньше, нежели откроет тайну.
– Там карта… Клад… Прости, сын,… Ты все поймешь…
Сын старика оказался не к месту расторопным и непростительно быстро возвратился с этой дурацкой водой. Впрочем, он, свихнувшись на своих сыновних чувствах, кажется, так ничего и не понял.
– Не забудь… Вся тайна в конверте… Прости…
Это был конец. Сказано было вообще-то до обидного мало, но и достаточно для того, чтобы ухватить нить, ведущую к кладу. Теперь самое главное – это конверт. Кто им завладеет, у того и будут в руках ключи к богатству.
Видя, что двое других невольных свидетелей смерти покидают комнату, пастор интуитивно поспешил за ними, как будто те уже бежали к лестнице, ведущей наверх, и теперь все зависело от того, кто первым взбежит по ней и завладеет конвертом.
– Святой отец, вы уходите? Не произнеся молитвы над усопшим? Как же…
Пастор, забыв о своем смирении, готов был броситься с кулаками на молодого хозяина, который так некстати нарушил его планы. Но это только в первый миг, ибо уже через мгновенье, оценив ситуацию, пастор готов был благодарить юношу, давшему ему особый шанс. Святой отец поспешил к телу усопшего, принялся неистово взывать к небесам, чтобы те приняли душу несчастного, но боковым зрением следил за проемом дверей, где в нерешительности переминались с ноги на ногу двое других, от которых теперь зависело так много. Видимо, оба принимали решение, как поступить. А может, принимал решение один, а второй ожидал, как поступит первый. Как бы то ни было, а закончилось тем, что оба отбыли восвояси, и пастор притом был абсолютно уверен, что они покинули дом, уходят совсем.
Убедившись, что так оно и есть, пастор вздохнул с облегчением, поскольку был уверен, что использует такой благоприятный шанс и первым доберется к заветному конверту. Ведь из троих, владеющих тайной, он один остался в доме, в котором и находится реликвия.
