Картвелеби полностью

Она только закончила говорить, а из-за кулис уже зазвучала переливистая национальная музыка, и ансамбль из четырёх человек затанцевал под рачули. Все они носили костюмы и папахи, которые дружно отшвырнули в воздух во время одного из танцевальных движений и в один голос «хей-хейкнули». Самый крайний из них стал махать белым платком и громко зазывать народ, и даже девушка в конечном счёте отложила тарелку с гранатом и сладостями и тоже присоединилась, встав прямо посередине.

Помешательство усилилось, когда люди стали хлопать и свистеть в знак поддержки, а кто-то даже поднялся на сцену и пристал к смельчакам. Впрочем, они потом сами спустились к толпе, и танец расширился с неимоверной силой. Открытый протест политике государя был ясен и прост для всех, включая императорского посланника.

Арсен Вазгенович, не теряя больше времени, предупредительно выстрелил в воздух и бросился бы к заводилам вместе с сотскими, если бы Вячеслав Константинович неожиданно не остановил его, преградив дорогу.

– Нет, – отрезал он решительно. – Не сейчас. Подождём, пока они закончат танцевать.

– Ваше благородие! – возмутился становой, слишком долго продумывавший этот день, чтобы так просто сдаться. – Они ослушались вас! Они ослушались государя!

– Ты хочешь стрелять по невинным людям, милейший? – засерчал Плеве, хотя голос у него дрожал. Сколько же усилий ему требовалось, чтобы держать себя в руках? – Разве этого ждёт от нас Его Величество?

Арсен с трудом заставил себя стоять смирно, пока танцевальная лихорадка набирала обороты. Он сверлил глазами пятёрку зачинщиков, боясь упустить их из виду, и изо всех сил сжимал кулаки, но перечить командиру не посмел.

Кровавая перестрелка всё же началась, когда один несдержанный сотский – из числа тех, кого только набрали, – выстрелил в толпу, даже не спросив разрешения у начальства. Становой, только ждавший момента, чтобы выступить лично, смешался с толкотнёй и нацелился на заговорщиков, а за ним и преданный братец. Стало не разобрать, кто друг, а кто враг. Даже Плеве не внушал больше страха!

– Отведи Вячеслава Константиновича к кабриолету, – шепнул Айку Арсен, пока ещё мог думать здраво. – А я поймаю виновников во что бы то ни стало!..

Виновники и сами поняли, что перестарались, когда шальные пули стали решать судьбы людей. Никто больше не танцевал – каждый теперь думал только о том, чтобы поскорее убежать и спасти свои жизни. Но как это сделать, особенно когда приставы наверняка уже пустились за ними следом, а сами они неминуемо разделились?

– Катя! Чёрт возьми, где может быть эта девчонка? – кричал сквозь толпу Вано, деря горло, и расталкивал локтями всех, кто оказывался у него на пути. Потомственный князь вёл себя как невоспитанный крестьянин? Ах, да разве время сейчас думать о приличиях?

Он путался в ногах и собственных мыслях, когда видел и чувствовал всей глубиной своего тонкого поэтического сердца всё, к чему только привело их безрассудство, и ещё больше ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. Он пропустил через себя слёзы заплакавшей на груди матери малышки, помог подняться старику, которого чуть не задавили в панике, за руку вывел какую-то девушку, забившуюся в истерике от выстрелов, и всё больше и больше злился. В порыве эмоций он даже задел в бок богато одетого мужчину, показавшегося издалека смутно знакомым, и даже услышал, как тот зашептал: «Хоть бы дети не додумались прийти сюда! Я этого не переживу!» Сколько… горечи, сколько боли сквозило в этих словах! Но разве к этому они с товарищами мечтали прийти, когда только увлекались идеями социализма в Тифлисской семинарии? Разве это был мир, который они хотели строить?

– Вано Георгиевич! – зазвучал совсем рядом тоненький голосок, когда он наконец понял, что всё это время не строил мир, а лишь разрушал его. – Вано Георгиевич!

Боже!.. Каким теплом веяло от Катиных объятий, как она вцепилась в него, как самозабвенно прикрыла глаза, прижимаясь всем телом! Вано с трудом удержался на ногах и, вымученно улыбнувшись, с облегчением подумал: «жива»!

– Я так боялась, что не увижу вас больше, – призналась она, всё ещё не размыкая век. Сердце сжалось в груди, когда он видел её такой любящей. – Так боялась, что не смогу даже в последний раз обнять вас!

Юноша широко распахнул глаза, будто впервые по-настоящему увидел дневной свет. Быть может, именно это он и есть – мир? Мир не в громких революционных заявлениях и бунтах, не в протестах против царя и призрачных идеалах? Может, в том мире нет места войне и крови, зато всегда горит тёплый семейный очаг, а глаза слепит белоснежная улыбка любимой женщины? Неужели под «браком» и «женитьбой» старики как раз и имели в виду… это?

«А ведь я могу составить её счастье, – пронеслось в его голове, будто молния. – А самое главное… она может составить моё».

Новоявленное открытие обезоружило его в первую минуту, но шестым чувством он всё равно понимал: эта мысль умнее и правильнее всех, что когда-либо появлялись в его пьесах.