Колесница двигалась по степной дороге, оставляя за собой два ровных следа, которые тут же размывал ветер. Рассвет только начинал золотить горизонт, окрашивая кромку неба в нежные персиковые тона. Воздух пах полынью и влажной землёй — где-то близко прошёл дождь, не задевший нас.
Я сидел на облучке, наблюдая, как Никлас правит лошадьми. Его руки, привычно натягивающие вожжи, казались сейчас удивительно мирными. Раньше я бы не заметил этого. Раньше видел только угрозы, ловушки, поводы сжать кулаки.
— Эй, предводитель! — Шеон вывалился из-под брезента, потягиваясь. — Снилось, будто ты превратился в пушистого кота и мы гонялись за мышами по какому-то замку. Значение?
— Что тебе пора перестать есть перед сном, — сказала Дэфа, усмехнувшись.
Шеон фыркнул, но не стал спорить. Он прыгнул на землю, начав собирать полевые цветы — странная привычка, появившаяся у него после Долины Вечной Ночи.
Я следил за ним, ловя в себе необычное чувство: раньше его выходки раздражали, как наждак по нервам. Теперь же… Теперь я видел в них не глупость, а попытку сохранить свет.
Вечером, когда другие спали, я сидел у потухающих углей, перебирая колоду.
Колода лежала на коленях — привычный вес, ставший частью меня.
Огонь потрескивал, выписывая в темноте танцующие тени. Угли, словно крохотные солнца, жили своей последней жизнью, отдавая тепло в холод степной ночи. Я сидел, поджав ноги, и наблюдал, как искра, сорвавшись вверх, растворяется среди звёзд. Дэфа подбросила в костёр охапку сушёного кизяка. Пламя вздрогнуло, осветив её лицо — жёсткие скулы, шрам через бровь, глаза, всегда ищущие угрозу. Но сейчас в них было что-то новое. Спокойствие? Нет. Принятие.
— Ты стал реже проверять периметр, — она сказала без предисловий, как констатирует факт. — Раньше обходил лагерь каждый час.
Я провёл пальцем по краю «Императрицы», ощущая шероховатость позолоты.
— Раньше я слышал шаги за каждой скалой. Шорох каждой мыши казался когтями стражников Тьмы.
Пламя отразилось в её зрачках, когда она повернулась.
— А сейчас?
— Сейчас я слышу, как Филгарт ворочается во сне. Как у Никласа хрустит плечо при повороте. — Я кивнул на палатку, откуда доносилось тяжёлое сопение. — Он спит на правом боку, всегда.
Дэфа протянула руки к огню, будто пытаясь поймать тепло. Шрамы на её костяшках побелели от напряжения.
— Значит, доверяешь нам.
Это не было вопросом.
Филгарт высунулся из-под брезента, спутав рыжие волосы в сплошной колтун.
— О, ночные исповеди! Можно присоединиться?
— Спи, клоун, — буркнула Дэфа, но подвинулась, давая место у костра.
Он плюхнулся на землю, доставая из кармана горсть изюма.
— Значит, наш предводитель мучается угрызениями? Скучно. Я думал, будем обсуждать, как Шеон сегодня пытался приручить суслика.
Мы молча смотрели, как он перебрасывает изюминки в рот. Постепенно смех угас.
— Раньше ты убил бы его, — Филгарт указал на меня подбородком. — За то, что усомнился в твоём решении.
Дэфа напряглась, но я поднял руку.
— Правда.
Огонь потрескивал, выжигая неловкость. Где-то в степи завыл шакал — одинокий, протяжный звук.
Луна поднялась выше, отбрасывая серебристый свет на спящий лагерь. Дэфа дремала, прислонившись к колёсу, Миали исчезла в тенях, Филгарт закутался в плащ, бормоча во сне о «золотом арбалете».
Я перебирал карты, ощущая их текстуру:
«Императрица» — шероховатость позолоты, напоминающая кору дерева.
«Солнце» — гладкая, как отполированный янтарь.
«Луна» — холодная, с едва уловимыми впадинами, словно кратеры.
Раньше они жгли кожу. Теперь же тепло было ровным, успокаивающим — как рука друга на плече.
«Ты собираешь нас, как мозаику», — шептали карты. — «Но что увидишь, когда картина сложится?»
Внезапно осознание ударило, как удар хлыста: я не боялся ответа.
Утром, когда первые лучи солнца растопили иней на траве, я нашёл Шеона у ручья. Он сидел, скрестив ноги, и что-то бормотал, протягивая руку к водомерке.
— … и тогда ты говоришь ей: «Дорогая, это не клоп, это твой новый друг!»
— Шеон.
Он дёрнулся, едва не свалившись в воду.
— Господин! Вы как кот подкрадываетесь!
Я сел рядом, сняв сапоги. Вода леденяще холодная, зато живая.
— Помнишь, как ты украл мои карты в первую неделю?
Он заёрзал, сдувая травинку с колена.
— Э-э, я же вернул!
— Ты положил в колоду высушенную жабу.
Его смех прозвенел, спугнув цаплю.
— Она же классно подходила к «Смерти»!
Я достал колоду, вытащив «Луну».
— Хочешь подержать?
Он отпрянул, будто я предложил змею.
— Вы что, с ума сошли? Это ж ваша…
— Доверяю.
Его пальцы дрожали, когда он взял карту. «Луна» засветилась мягким серебром, но не обожгла.
— Ого, — он повертел карту, зачарованно наблюдая, как свет играет на пергаменте. — А она всегда такая… тёплая?
Я смотрел, как он смеётся, тыча пальцем в изображение, и понимал — это и есть исцеление. Не магия карт, а просто момент.
Когда колёса вновь заскрипели, везя нас к новому горизонту, Дэфа протянула мне кусок бересты.
— Для твоей коллекции.
На грубой коре углём было нарисовано солнце с человеческим лицом.
— Шеон? — угадал я.
— Он пытался всю ночь. — Она скривила губы, пытаясь скрыть улыбку. — Говорит, это ты.