Карты и сновидения [СИ] полностью

Млеко носили долго. Плоский чан, стоящий на низких ножках, вмещал пять мер жидкости, то есть, в пять раз больше, чем объем человеческого тела. Дядья входили, прижимая к груди глиняные горшки, склоняли головы в знак уважения к первоматери великой принцессы. И осторожно выливали в чан густую белую жижу с кисловатым теплым запахом. По мере того, как чан наполнялся, из глубины млека поднимались, лениво лопаясь, белесые полупрозрачные пузыри. Хеникей облизнул губы, на которые попали мелкие капли. Сразу же сплюнул в пустой горшок на полу и накрыл его крышкой. Вагна кивнула, одобряя меры предосторожности.

Дядья уходили и возвращались, флейты за стеной выводили ритуальную мелодию. Глухо и мерно стучал тамб в старых руках слепца.

Наконец, Вагна подняла руку — одновременно с тем, как один из дядьев встал, показывая пустой горшок, последний. И ушел, повинуясь приказному жесту, старательно отворачивая лицо от закутанной в сетку висящей фигуры.

— Иди, — велела женщина лечиле Хеникею, — призову, когда надо.

Тот кашлянул, помедлил, собираясь возразить. Но сдержался и вышел следом за остальными, тронув за плечо старика. Тот, касаясь рукой стены, засеменил, придерживая висящий на шее тамб.

Вагна приблизилась, что-то шепча. Бережно откинула сеть, сняла повязку с головы спящей, сложила ткани на лавку, склонилась, снова осматривая обнаженное тело, так близко, будто нюхала плечо, руку, изгиб бедра, пальцами выпрямила чуть согнутое колено.

— Экая сильная краса. Славные какие ножки да пальчики. Не бойся, девонька, косточки твои не затронет млеко, и прямости-гнутости все при тебе будут. А вот мясца много, многовато мясца, его млеко и высосет. Чтоб лежала красавою, спала на радость и счастье, нам на людские надежды.

Приговаривая, Вагна крутила рукоятки, опуская спящую Ирину. Густая жидкость приняла в себя спину, плечи, протекла к шее, будто отсекая голову от плеч. Ноги и руки уже погрузились целиком, лицо плавало на поверхности, как маска, покрытая светлым загаром. Когда на поверхности млека остались только глаза, рот и кончик носа, Ирина вдруг распахнула глаза, рот раскрылся, исторгая натужное мычание. Вагна быстро прикрыла лицо растопыренными пальцами, нажала сильнее, одновременно быстрее крутя рычаг.

— Ну-ну-ну, не надо так. А так вот надо, так, так…

Между ее пальцев вырвался, вырастая, пузырь, лопнул, обдавая бледные щеки мелкой тягучей моросью. Вагна зажмурилась, перестала дышать, прогоняя яростное желание облизать губы. Ощутив, как мелкие капельки подсохли, стягивая кожу, задышала снова, открывая глаза.

Вынула из млека мокрую руку, отошла, неся ее на весу, как что-то чужое. В углу, сперва посмотрев на часовую травку, заточенную в стеклянный сосуд, долго мылась, окуная руки в посудину с чистой водой, трясла головой, плеская в лицо, после с натугой приподняла край и грязная вода стекла по желобу в дырку. Проверив время (трава под ее взглядом кустилась, выбрасывая мерные стебельки один за другим), вернулась, вытирая горящее лицо куском полотна. И села, качаясь и напевая баюльную песню, которой ее обучила мать Игна, передавая все заботные знания, нужные первоматери утраченной великой Неллет. Так, на всякий случай, и еще, чтоб Вагна передала их своей дочери.

Млеко булькало и шевелилось там, внутри, вокруг сильного молодого тела, не нарушая гладкой поверхности. Его работа была слышна, если нагнуться, приближая ухо, но Вагна сидела ровно, зная — чудесное млеко справится само, как надо. Не зря они с Хеникеем две ночи считали, и пели верные наговоры. Главное, теперь не упустить время. Уж она не упустит, хотя дышать над млеком опасно, можно упасть в пропадной сон, из которого не добудятся. Но на то она и Вагна, единственная из первоматерей, всегда одна. У нее была сестра, мать выносила их вместе, но Вагна родилась первой, и безымянная умерла, задушенная еще до того, как успела крикнуть. Первомать Игна знала — если дочь, продолжательница забот о великой принцессе, одна, то ее берегут боги дождей. А от двоих — отворачиваются.

Часовая травка уже доросла до первой отметины и выбросила острые травинки выше, одну за другой. Вагна, не прекращая мурлыкать, переводила взгляд с гладкой поверхности на стеклянный сосуд. Дождалась, когда трава заполнит второй уровень, протянула руку и тронула хвостик веревки с круглой подвеской. Через короткое время вошел Хеникей, горя чисто вымытым лицом, прорезанным напряженными морщинами.

Вагна кивнула, вставая и отодвигаясь от чана. Лечила коротко выдохнул и погрузил руки, нащупывая в жиже, ухватил запястье, поднял, вынимая из глубины. Кисть руки повисла, с пальцев капали густые белые капли с розоватым отливом. Хеникей быстро осмотрел руку, встряхнул. Пальцы дернулись, слабо сжимаясь в кулак. Лечила опустил руку обратно, и, как давеча первомать, пошел в угол, неся мокрые руки на весу и стараясь не капать на пол.

Погружая их в посудину с чистой водой, что рядком стояли на лавке, отрывисто сказал:

— Сильна. А спит ли? Не вышло б горя, мать Вагна.