Карты и сновидения [СИ] полностью

Чуть успокоившись, подошел, стараясь не обнажать кисть руки, набросил поперек шеи училы тонкий ремешок, захлестнул его в просвет высокой спинки кресла. И сел на широкую постель, брезгливо морщась от густого запаха несвежего белья. Укрытый от дождя низким потолком, подвешенным над постелью, скинул капюшон, распахнул надоевший плащ, непромокаемый — тот грел, как хорошая печка.

Времени совсем мало. А он вынужден сидеть, карауля жирного ублюдка, потому что кто же еще поможет ему. Да и от Дакея будет ли помощь, если он тайно принимает дождевую благость. Хорошо, Вест вовремя заметил неладное, по особенному выражению глаз и по тому, как старик прислушивался к чему-то внутри себя, светясь скрытой улыбкой — вспоминал ощущения.

Дождь сыпал недолго. Тряхнул еще несколькими порциями влаги, как уронил с полотняных навесов — пришло вдруг Весту в голову из далекого прошлого. Навесы на закраинах Башни. Мокрые, их трепало ветром, что приходил вслед дождю, и с полотна скатывались капли. Девчонки визжали, закрывали головы руками.

Дакей заворочался, шлепая губами, открыл глаза, обводя ими комнату. Руки его сжались в кулаки. Приподнялся было, со стоном свалился снова, дернутый узким кожаным ремешком.

Вест, быстро поднявшись, встал за креслом, натягивая ремень.

— Счастья захотел, старый вонючий зад? Легкого счастья? И давно ли?

С каждым словом натягивал и снова отпускал ремешок, слушая частое неровное дыхание училы.

— Я… — прохрипел Дакей, цепляясь пальцами за удавку, — прости, мой велико… душ…

— Скажи лучше правду, — посоветовал Вест, — скажи, мой жестокий, мой безжалостный господин. Мой господин, которому я подарю последний вздох. Прямо сейчас!

— Му-о-ой, — голос Дакея превратился в стон, потом в повизгивание.

Вест отпустил ремешок, обошел кресло, усаживаясь на лавку обок стола, заваленного едой и посудой. Сидел молча, дожидаясь, когда старик выплачется, кашляя и растирая горло обеими руками.

Молчал, когда тот сполз с кресла, кряхтя, перевалился на колени и попытался лечь ничком, плюща огромный живот и ударяясь лбом в каменный пол.

Тяжело дыша, Дакей перевалился набок и стал пытаться сесть, шаря руками по сбившемуся халату. Вест наблюдал, все так же молча.

— Твой мир мертв, — буднично сказал учила, усевшись и стряхивая с груди мокрые крошки, — а ты и не заметил, да?

В коридоре слышались теперь редкие шаги, они замедлялись, минуя дом старого училы, потом снова становились быстрыми. Чей-то голос окликнул, заговорил невнятно, глотая слова, так всегда сразу после благостного дождя, подумал Вест, не меняя выражения лица. А вот старик говорит складно, будто не он сидел только что, отдавая драгоценности мыслей размывающему оцепенению.

— Мертв! И что нам теперь, а? Я стар и жирен, могу сдохнуть после каждого стука сердца. Скажешь, сам виноват, а? Но даже если бы тело мое было сильным и ловким, как твое, что тогда? Еще десять лет, двадцать, в серой сырости, с тупыми мужиками и вечно испуганными бабами, рожающими мокрых ублюдков? Ты забрал нас. Обещал свет и сверкание, и делай, что хочешь! Чего тут хотеть, мой умный господин? Мой быстрый верными мыслями господин?

Последние слова проблеял издевательски, задохнулся, повышая голос, и замолчал, тяжело и хрипло дыша.

— Слабые убоятся, — напомнил Вест. Замолчал, ожидая ритуального отклика.

— Ну да. Ну да, — согласился Дакей, — и я оказался слаб. Прости. Тебе сказать о моих дождях? Ты поможешь мне сесть. В кресло?

Вест покачал головой. Дакей тоскливо посмотрел на стол, уставленный посудой с остатками пиршества. Опустил голову, сковыривая с халата засохшее пятно.

— Это недавно. Ты слышишь, что дождь не забрал моего ума. Но я готов поменяться. Я, учила Дакей, стоящий вместе с тобой у истоков твоего мира, согласен отдать свой ум взамен бессмысленному ублаготворению. Ибо нечем больше порадовать нас этому миру. А может быть, цель его именно в этом, а? Может, мы с тобой зря отрицали благость дождя? И наступит день, когда из общего благолепия и тихого счастья что-то взрастет? Само по себе, питаясь нашими мыслями и давая взамен тупую радость растущего древа.

— Это благость говорит в тебе, — мягко сказал Вест, — я не слушаю. Скажи что-то сам.

Дакей покачал головой.

— А ты велишь парням задрать мне халат и всыпать плетей, да? Я отчаялся, но плоть моя дрожит и боится.

— Я обещаю тебе, друг мой. Все сказанное останется тут, и не встанет между нами.

В ответ на недоверчивое молчание добавил, раздражаясь:

— Никто тебя не накажет. Слово Веста.

— Веста, — кивнул Дакей, — всегда и везде только ты, наш великий господин. Ты пообещал, и я скажу, да. Помнишь ли Арзуна, который спорил с тобой, иногда говорил глупости, но все же спорил? Ты отправил его на дальнюю заставу и через год Арзун сгнил там, легкие его съела плесень. Так было со всеми, кто осмеливался сомневаться, думать, предлагать свое. Ты — сам себе благостный дождь, воитель Вест. И я нужен тебе только для исполнения приказов. Пошевели мозгами, учила, чтоб лучше сделать то, — Дакей поднял толстый палец, — то, что я тебе велю! Ни разу не спросил моего совета. Мнения.