Карты и сновидения [СИ] полностью

Кшаат их всех возьми, глупая Ойя завидует даже тому, что у Мариты есть Алим, влюбленный в жену, как мальчишка. И ругает своего мужа, жалуется на детей, не понимая, какое ей счастье. Двое, мальчик и девочка.

Группа людей стояла в соседнем ряду, элле Андрея не было видно за головами советников и острыми плечами их расшитых плащей. Оживленный говор прерывал иногда смех. Туда подходили, торопясь, другие сборщики, косились на одинокую женскую фигуру, полускрытую густой щеткой травы.

Марита сунула корзину под желоб и пошла к ним, вытирая руки передником. Нельзя стоять отдельно, пойдут новые разговоры. Она и так странная.

Вечером за ужином Алим, болтая, все спрашивал о визите элле Андрея, сердился, что жена неохотно вспоминает подробности. А Марита, наливая травяной свежий чай, видела — он уже торопится, хлебает быстро, заедая куском фруктового пирога, осматривает ее заблестевшими глазами.

Пирог остался недоеденным. Алим обошел стол, кладя руки на ее локти, прижался, целуя пробор в густых волосах.

— Пойдем, пойдем, моя драгоценная айя, весь день о тебе думал.

— У меня разболелась спина, Аль. Я устала.

Говорила просто так, зная, это его лишь подстегнет:

— Пойдем спать, ладно?

Мужские руки, вздрагивая, прижали ее запястья к подлокотникам стула, дыхание с запахом фруктов и трав участилось, обдавая шею и плечо.

— А кто тебя слушал, а? Там. Про спину, или еще что. Небось никто, сама говорила. Рассказывала. Надо было — брали. Так?

— Я не рассказывала! — она шевельнула плечом, отодвигаясь от навалившегося мужского тела.

— Врешь, айчка, любимая моя. Поначалу, рассказывала. И просила, чтоб я помнил, вместо тебя. И еще говорила, что тебе нравится. Да? Нравится так…

Он отрывал ее руки от стула, повертывал к себе, целовал быстро, сильно, будто метил короткими укусами, Марита видела перед лицом его рот и раздувающиеся ноздри. Она ему так говорила? Наверно, когда еще память не утекала водой. И он прав. Ей и правда нравится, когда — так вот.

— Не хочу, — простонала она, отклоняясь и нагибая голову, чтоб увернуться от поцелуя, — уйди, не трогай меня!

— Пошли, сказал! Грязная тварь, ты воняешь падалью. Взрослые не учили тебя мыться? Я сам вымою тебе, все места, которые мне нужны. Быстро! Встала, я сказал!

В душевой Марита покорно ждала, когда он, приговаривая хриплым голосом ее любимые ругательства, намылит, потом смоет пену теплой водой, завернет в пахнущее цветами покрывало, толкнет в сторону маленькой спальни.

И после всего, лежа в тесном кольце его рук, обмякшая от пережитого наслаждения, слушала, как шепотом винится за свою страсть, за грубость и грязные слова.

— Ты же сама, — оправдывался, засыпая, вздрагивая и снова просыпаясь, чтобы договорить, — сама мне, чтоб так. Я люблю тебя, Марит.

— Конечно, сама, — нежно ответила она, поворачиваясь к нему спиной и глядя в полумрак комнаты широко раскрытыми глазами, — я люблю тебя, Аль. Спи.

Как почти каждую ночь, она смотрела напряженно, до слезы в глазах, надеясь, что не заснет, страстно желая прожить ночь, не закрывая глаз. И, как то бывало обычно, провалилась в сон, тут же оказываясь в грубой комнате с каменными стенами, которые упирались в низкое, полное туч, небо. Без потолка и крыши.

В коридоре загремели шаги, послышался уверенный мужской голос. Мать встала, опираясь рукой на деревянный стол, стащила косынку, взбивая негустые волосы.

— Иди в угол, Марит, — сказала быстрым шепотом, — скорее!

Девочка неохотно сдвинулась по лавке в темноту, села там, прислоняясь к стене и подбирая ноги под изношенную юбку, обхватила колени руками.

Мужчин было много, казалось, вся комната стала меньше размерами, и матери почти не было видно, за плечами, спинами и локтями. Иногда слышался ее негромкий смех в ответ на соленые шуточки. Марита, скучая, ждала, когда гости поедят и уйдут, забрав мать с собой. Тогда можно будет достать кукол, поиграть, а потом забраться на широкую детскую постель и рассказывать младшим страшные сказки. О мертвой королевне Неллет, которая спит в сетях, и даже благостные дожди не могут ее побудить. Марита почти взрослая, ей уже тринадцать. Один раз она видела великую Неллет сама, совсем немножко, когда тайком пробралась следом за матерью в большой дом. Руку видела и кусок ноги под белым платьем. Братья слушают, раскрыв рты. А рассказывать, как ее нашла бабка и погнала, охлестывая куском веревки, совсем не обязательно. Старая коряга. Кричала в коридоре, что Марита еще дитя. И вовсе уже не дитя.

Марита приложила руку к платью, ощупывая грудь, хоть маленькую, но уже совсем настоящую. И вздрогнула, поняв, что в комнате все молчат, а еще — смотрят в темноту, где она сидит.

— Хватит прятать, Тара, — сказал густой хриплый голос, — давай, показывай.

— Она еще дитя, — мать отвечала вроде бы весело, но в голосе прозвучала жалкая мольба, — Аркиней, ты хотел песню, я тебе спою. Ты какую…

— Я хочу видеть твою старшую дочь! — голос загремел, перекрывая ее слова.

— Не надо!