Карты и сновидения [СИ] полностью

Мужчины загомонили, один взял со стола свечу, поднялся, протягивая свет в угол. Марита опустила босые ноги, расправляя подол на коленях. Вставая, выпрямилась, щурясь от мелькания пламени.

Кто-то за спиной светящего одобрительно присвистнул.

— Один подарок, Арк, — предложил еще голос, сиплый, прокашлялся и торопливо поправил сам себя, — нет, три, с первого же похода.

— Пять даю! Но сам, всю ночь.

— Самало сотрешь, Ханк, — захохотал еще один.

— И без подарков останешься, — поддержал его Аркиней, подходя и отбирая свечу. Провел ей в темном воздухе, внимательно осматривая круглое лицо и блестящие темные глаза, длинные волосы, заплетенные в детские косы с тряпочными бантиками.

— Ну-ка, — велел, отступая на шаг, — платье подыми. Хорошие ноги, ровные.

За спинами мужчин мать запела. Дрожащим умоляющим голосом, веселую песню с нескромным припевом, который, обычно, мужчины, подхватывали, смеясь. Но сейчас молчали, с интересом следя за спором. Кто-то продолжал пить, фыркая и гулко рыгая, ставил на столешницу кубок с громким стуком. И снова гулко хлебал.

Марита опустила подол, тот упал, щекоча колени. Аркиней глянул вверх, раздумывая.

Если еще ждать, поняла она, переступая босыми ногами по неровному полу, усыпанному мусором и каменной крошкой, придет благостный дождь, запрыщет, отбирая память. И тогда грозный Аркиней, предводитель отряда храбрых, вдруг забудет, с каким восхищением смотрел на ее коленки и бедра. Очнется и потребует от матери ее песню.

Поэтому сама шагнула вперед, берясь за толстую свечу, поверх пальцев мужчины, как положено, если женщина соглашается. На все.

— Угу, — сказал он, обнимая тонкую талию и притягивая девочку к себе, — быстро, миленькая, ко мне в дом. К благости успеем. А там вся ночь у нас.

— Марита!

Но она, торопясь следом за сильным и храбрым воином, одним из лучших воинов великого воителя Веста, не стала слушать. Если он полюбит ее так же, как любил мать, то все подарки, отобранные у пустоты, достанутся ей.

— Пустите! — кричала мать уже далеко позади, голос пропадал, накрытый мужским смехом, — Марит, вернись. Арк! Может быть, она и твоя дочь, Арк!

Сверху быстро темнело, туча наваливалась на каменные переходы и дома без крыш, воздух стал влажным, лип к щекам и губам. Марита старалась не облизывать их, боясь не успеет добежать, встанет принимать благость посреди коридора.

— Делов-то, — усмехнулся Арк, толкая ее к тяжелым запертым дверям, — удивила. Забегай, миленькая. Ну вот, теперь ты мне маленькая женка, стой тут, а как кончится благость, сделаю с тобой. Что… захочу… иди… сюда…

Ранним утром, когда коридоры полнились мужским голосами, уверенными и бодрыми в предвкушении нового похода, Мариту привел домой невысокий жилистый воин, перед облезлыми дверями осмотрел, сунул руку в растрепанные волосы девочки, притягивая ее лицо к своему, поцеловал в безвольно приоткрытый рот.

— Хороша была, девонька. Ровно вьюнок-колокольчик. Я тебе привезу такой, из нынешнего похода. Иди, мамка полечит, чтоб к ночи была снова свеженькая. Да поспи. Аркиней за тебя берет три моих подарка, отработаешь как надо.

Прижал ее животом к своим бедрам, отпустил, смеясь воспоминаниям о приятной ночи. И убежал, громыхая тяжелыми сапогами. Откликнулся на чей-то сердитый зов.

Марита осторожно вошла, морщась от боли. Положила на стол узелок с гостинцами, увесистый. Не только Аркиней одарил ее ночной мужской любовью. А еще. Трое. Нет, кажется, четверо.

— Грязная летучая мышь, — вполголоса сказала мать, не вставая из-за стола, — потаскуха без сердца. Гнилая дыра без замка.

— Ага, — согласилась Марита, улыбаясь распухшими губами, — там сласти, для младших. Много. И тебе еще кусок шелка, настоящего.

И повалилась, подламывая ногу. Запрокинула опухшее лицо к благостному дождю, который запрыскал, смывая боль, окутал теплой ласковой влагой. Мать сидела рядом на каменном полу, поднимая к низкому небу открытый рот и сладко жмурясь. А на детской постели вповалку спали братья, раскрывая навстречу благости маленькие рты и разжимая кулачки.

— Вьюнок…

Алим наклонился, пытаясь расслышать шепот. Подождав, бережно поднял вялую руку жены, коснулся губами багровой метки на запястье. И уложив, вытянулся рядом, сторожа, может быть, скажет еще что-то. Не в первый раз она говорит во сне о вьюнках. А днем эти цветы ненавидит.

— Нель? Неллет, ты не спишь? — голос Андрея, казалось, зашевелил многослойный кисейный полог, и кенат-пина отступил с испуганным поклоном.

Андрей взъерошил короткие волосы на макушке мальчика, уточнил у него шепотом:

— Точно можно?

— Великая Неллет ждет тебя, элле Андрей, велела, чтоб сразу…

— Какой я тебе элле, — отмахнулся тот, аккуратно откидывая занавес, через который просвечивали его пальцы, — твой элле вон, за конторкой.

— Прости, мне незнакомо слово.

— Шучу. Извини.

Выпутываясь из слоев кисеи, вошел в шатер, миновал ажурные стойки с лианами, точащими свежий дождевой запах, и сел в ногах огромной постели, улыбаясь улыбке на лице принцессы.

— Устал, мой весенний муж?