Карты и сновидения [СИ] полностью

Ирка, держась за руку Андрея, переходила от одного к другому, отражалась и хохотала, показывая другой рукой. На себя, отраженную, и на его отражение. Они были круглыми, как пузыри, шаг — и тощими, как кривые палки. Рука поднималась и укорачиваясь, почти исчезала, а пальцы вырастали, тонкие, как на ящеричных лапках. Еще шаг, и оба — в чужих нарядах, Андрей в широких полотняных штанах, подпоясанных вышитым поясом, воротник жесткой куртки торчит, задевая уши. А она — в каких-то блестящих квадратах, налезающих один на другой. Тоже, как ящеричная чешуя, только очень крупная.

Было смешно. И немножко страшно, потому что, кроме одежды, менялись и лица, и вообще все — вдруг оказывалось, что у нее пять рук, извилистых, как бледные щупальца, а у Андрея (нет, решила она, присмотревшись, у Артура) вместо плеч торчали какие-то гребни, явно живые, дышали, опадая и снова поднимаясь. Как она сказала в самом начале? Ужасно смешно. Смешно, и — ужасно.

Еще шаг. Ее спутник в зеркале почернел, обугливаясь и становясь плоским, как вырезанная из бумаги фигурка. А она…

Она стояла лежа. Вернее, за ней, вместо стены с развешанными зеркалами, отражалась огромная постель, полная изысканных вышитых подушек, накрытая покрывалом с изящными по вышивке птицами. Сама Ирка стояла за этим покрывалом, опустив слабые руки, смотрела на себя с тихим интересом, скользя большими глазами по лицу. Зелеными. Как… как та безделушка, найденная у Андрея, на тонкой серебристой цепочке. Такой же бледный тихий цвет. Как у листьев, что пытаются вырасти почти без солнца.

Почему оно не сползает, думала Ирка, сжимая пальцами руку Андрея (Артура?) и, вдруг опустив глаза, вздрогнула, отдергивая руку. Его рука, плоская и обугленная, сыпалась пеплом, пачкая ее кожу, подол мини-юбки, падая хлопьями на голое колено.

Она хотела закричать, но не стала, мучаясь брезгливостью, ужасом и одновременно нестерпимой жалостью к невозможности все изменить, вернуть. Ведь не соберешь обратно мельчайшие частицы пепла, не сделаешь из них утраченную руку, прилепляя обратно. К чему? К обугленной дотла бумаге?

Осторожно отступила, трусливо желая прикинуться, что он ей никто, она одна пришла сюда, в дурное и страшное, ужасно смешное место, полное собственных кривых отражений. И наткнулась на взгляд из зеркала.

Ее отражение, качнувшись, медленно вываливалось, куклой, непрочно вставленной в деревянную рамку. Упало, раскидывая по песку волны-складки вышитого покрывального шелка. Так близко, что бледно-золотые длинные волосы коснулись ноги в белой босоножке.

Ирка ахнула, отступая, держа на весу испачканную пеплом руку. Оглянулась, ища подсказки и помощи. Но отовсюду, из каждого зеркала, выходили, выползали, извиваясь, вываливались, раскидываясь по песку, отражения. Живые, объемные, настоящие. Ужасные тем, что каждое было похоже на нее, чем-то: глазами, линией плеч, деталью одежды, чертами лица. И все это спрятано в мешанине кривого, чудовищного, совершенно чужого и чуждого. Двигалось, переваливаясь, смотрело на нее и ее спутника, которого закручивал ветерок, вращая черные измятые плоскости.

Она хотела закричать. Кажется, уже кричала. Но одновременно остановилась, не стала бежать, присела на корточки, приподнимая с песка голову в длинных прядях волос, ужасно боясь, что та оторвется и останется у нее в руках. Обхватила худенькие плечи, прижимая к себе. И поднялась, пытаясь поставить слабое существо в невесомой пене кружев и кисеи. Такое слабое, что руки, опускаясь, казалось, стекали к песку, не справляясь с легчайшей своей тяжестью. Удлиняли пальцы, утончались, плывя жидким тестом.

— Почему? — тихий голос в ушах отозвался громом, так она отчаялась, что кто-то придет, появится тут, где она совсем сама.

Ирина вскинулась, округляя руки — оберечь слабое существо, повисающее в ее объятиях. И очнулась, с замлевшей щекой, и рукой, напрочь затекшей на жестком камне. Покачнулась, выравниваясь, огляделась, пытаясь понять, где находится. С безмерным облегчением от того, что это всего лишь сон! Это был сон! И вопрос, конечно, оттуда.

— Почему? — требовательно спросил тот же голос, — ты могла уйти!

— Могла, — хрипло согласилась, еще наполовину во сне, растирая сомлевшую руку, — но она, та. Выпала. Все двигались. А она нет.

Вокруг встала тишина. Мерно журчала и всхлипывала вода, затекая в каменные расщелины, потом, похлопывая мокрым по камню, утекала обратно. Шуршал сквознячок, повертывал рваный пакет, показывая нарисованные глянцевые грибы и ярко-желтые диски чипсин.

В кармане куртки внезапно и глухо затрещал, вибрируя, телефон.

Ирина вытащила его, нажала кнопку, прижимая к уху.

— Чего тебе?

— Ируся, — промурлыкал далекий мужской голос, прерываясь на слогах, — ты блин, долго будешь шастать, где попало?

— Гош, я занята. И связь плохая.

— Де-м?

— Что?

— Делом, говорю? — в голосе явно прорезалось раздражение.