Карты и сновидения [СИ] полностью

Вест улыбнулся, шагнув в прокуренный зал. Стоящие мужчины тоже заулыбались. Махнул рукой, разрешая садиться.

— Видно, хороша девка, а, Элидей? Не мог отлипнуть.

— Прости, великий воитель, — Элидей смущенно хихикнул, подтягивая кожаные штаны, — прости. Это ж маленькая Марит, я за нее заплатил, как за десять обычных сучек.

— Вина, — коротко приказал Вест, поморщившись словам Элидея и не глядя на Мариту.

Та села на столе, поправляя волосы, потом спрыгнула, и взяв платье, голая, прошла между мужчин к дальней стене, там устроилась на лавке, одеваясь и настороженно прислушиваясь к беседе.

Стол для Веста освободили и вытерли, девушки, быстро мелькая по залу, принесли чистую дорогую посуду, хозяйка суетилась, ахая и временами замирая от невозможности поверить: сам великий воитель почтил ее низкую харчевню. Изволит кушать стряпню и выпил уже кубок вина из ее личных запасов.

Кланяясь, она толкнула женщину, управляющую служанками. Прошипела, с ласковой улыбкой, обращенной к высокому гостю:

— Живее поворачивайся. Не посмотрю, что твоя дочка тут… такая…

Поев, Вест подозвал нескольких воинов, тихо заговорил, обращаясь к одному, к другому. Смотрел в развертываемую перед ним карту.

И уже уходя, расплатившись с хозяйкой, сказал равнодушно:

— Эту, что брал Элидей, пришли ко мне. К вечеру.

— Да, мой ласковый господин, — толстуха кланялась, комкая засаленный передник, — обязательно, мой господин, красивый мой господин. У меня сладкие девочки, хорошие девочки. Есть нетронутые, мой господин, такие цветочки. Еще молоком пахнут.

— Пришлешь эту. Сколько она у тебя?

— Безумная Марит? Да уж три года, мой чудесный господин. Мать привела ее, сразу как двенадцать. Прости, мой чистый господин…

Она робко шагнула ближе, оглядываясь, потянулась к уху Веста, складывая губы трубочкой:

— Места в ей нет живого, мой господин. Износилась. Парни берут ее втроем, да впятером, тьфу, мой великий господин. Боюсь я. Не по нраву придется.

— Спасибо за твою заботу, милая Хелли-Дака. Я разберусь.

Кивнул и ушел, сопровождаемый молчаливыми воинами в длинных латных рубахах.

Хозяйка, онемев от счастья, застыла на пороге, забыв отпустить из кулака задранный передник. Великий Вест знает ее имя!

Этим же вечером Марита стояла в небольшой, убранной дорогими прекрасными вещами комнате, где за столом ужинал великий воитель Вест, ловко управляясь сверкающими приборами и вытирая рот драгоценной льняной салфеткой.

— Голодна? — пальцем двинул по столу плоскую тарелку, полную ярких фруктов, названия которых Марита не знала.

— Нет, мой ласковый господин. Я поела дома.

— У тебя есть дом? — насмешливо удивился Вест, поднимая белые брови, — а я думал, ты живешь там, голая, на столах и лавках Хелли-Даки. Под грязными мужиками.

Марита промолчала, нахмурившись.

— Родные есть?

— Мать. И братья. Младшие.

— Ясно. Мать продала тебя толстухе. Чтоб кормила семью.

Он побарабанил пальцами по столу, рассматривая серое платье, туго затянутое поясом, и гладко убранные темные волосы, смуглое лицо, пылающее сердитым румянцем.

— Сама.

— Что?

— Я сама. Захотела. — Марита с вызовом уставилась в загорелое лицо с глазами такими светлыми, что временами Вест казался слепцом.

— Да? Почему же? Тебе так нравится, когда парни суют в тебя свои палицы? Твое женское нутро горит без них? Я знаю таких женщин…

— Нет.

— Так почему же?

Он смотрел немного снизу и ее это сбивало. Негоже, чтобы великий воитель смотрел снизу вверх на харчевную девку, которой утоляют мужской голод его грубые воины. И как ему объяснить? Как рассказать, о том, что ей мало тоскливого дома, усталой матери, вечно испуганной нехваткой еды и одежды. Что, кроме прысканья благостных дождей, таких утешительных, но таких серых, ей нужно что-то. Что-то яркое, пусть даже злое и ранящее.

У девочки, которая три года все ночи проводила в попойках рядом с грубыми мужчинами, что хвалили ее за ненасытность, умения, выносливость и бесстыдство, не было таких слов.

Потому Марита молчала, опустив глаза, в которых закипали слезы. Кусала губу и мяла пальцы, стискивая их до боли.

Вест откинулся на спинку бархатного кресла. Бросил на стол салфетку.

— Утром уйдешь к училе. Гейдо тебя отведет. Училу слушаться. Как меня. К Хелли больше ни ногой. Поняла? Мать получит за тебя хорошую плату. Если хочешь, попрощайся с ней. Утром.

— Да. Мой великий господин.

Марита поклонилась. Выпрямилась, переминаясь с ноги на ногу.

— Чего стоишь? Иди.

— Ты… ты не возьмешь меня, мой прекрасный господин? Я много умею. Тебе понравится, как я…

Она замолчала, тяжелый стыд краской кинулся в лицо, заставляя голову опуститься. Что она говорит? Разве нужна она великому воителю, который может наметить себе женщину с самого рождения, так говорили, и та вырастет нетронутым цветком, купаясь в роскоши и неге, чтобы почтить славного Веста нежностью тела.

— Подойди.