Карты и сновидения [СИ] полностью

Много позже, устав просить, кричать, мучаясь, она поняла сама, впервые в своей короткой жизни сопоставив увиденное и узнанное. Воины получали дождей неизмеримо меньше, чем жители местных селений. А в покоях Веста тоже, как в жилище училы, был потолок. Не цельный, в нем была дыра над пиршественным столом. Но не над постелью и не над столом с расстеленными картами.

— Ты умный, — перебила она как-то мерный рассказ училы о грозах, облаках и сезонах, приносящих то добычу, то бедствия, — ты умный, потому что пропускаешь благостные дожди, так?

Дакей ухмыльнулся, рассматривая смуглое напряженное лицо и крепкую фигуру в военной легкой рубахе и мужских штанах. Встретил полный ненависти и ожидания взгляд темных глаз.

— А я думал было, совсем кусок грязи. Без мыслей. Хорошо. Поняла. За то получаешь награду.

Кряхтя, воздвиг из кресла жирную тушу, махнул рукой в сторону двери.

— Ну?

— Ты позволишь? К дождю? — ненависть во взгляде сменилась жадной надеждой.

— Опять дура, — засмеялся Дакей, — ну, то не страх, поймешь. Пошли, девка, первая будешь. На корабле.

В тот раз они снова пропустили дождь. Но Марита впервые забыла об этом, захваченная новыми впечатлениями. Ходила следом за Дакеем, спотыкаясь и разглядывая снасти, палубы, постройки и неведомые приборы с крутящимися в прозрачных пузырях стрелками. Ей вслед хохотали воины, рассказывая друг другу о сладости маленькой Марит, издевались над длинной рубахой, в которой она путалась коленями. Пока наконец, она не повернулась, чтоб врезать одному шутнику под дых маленьким твердым кулаком. А когда тот, булькнув, занес над ней руку, коленом ударила в пах, кидаясь под ноги, и сваливая на палубу огромного парня.

— А знай, как без спросу трогать безумную Марит! — орали безжалостные приятели, пока тот стонал, держась за штаны.

В наказание Дакей оставил ее парням до утра, и те вволю потешились, как и прежде, втроем, а то и впятером, отпустив после раздетую, с вещами, прижатыми к голому животу.

Но теперь Мариту уже не волновало, как часто Дакей посылал ее в подарок воинам. Она и так всех их знала, и они знали ее, а стыдную память о глупых мечтах, связанных с поцелуем Веста, Марита загнала так глубоко, что самая длинная палица самого грязного похотливца не достанет ее.

Труднее стало через год. Когда сам Вест послал за ней, и сидел за столом, задавая вопросы и внимательно слушая ее то краткие, то пространные ответы. А она, стискивая на коленях пальцы, старалась не смотреть на его рот, на белые зубы за твердыми тонкими губами. И в глаза не смотрела тоже.

С тех пор почти каждый день Вест присылал за ней. Но ничего, кроме бесед, посещений кораблей, участия в тренировочных походах и уроков владения оружием, не было у Мариты. С Вестом — не было. Он отдавал ее своим помощникам, поощряя за доблесть. Иногда оставался сам, сидя с кубком вина и слушая, как стонут мужчины и как, срываясь и не выдерживая, кричит от наслаждения Марит.

А счастье благостных дождей позволялось ее теперь несколько раз в год. И Марита сама сказала понятое, стоя рядом с ним, и запрокидывая лицо под мельчайшие сладкие брызги.

— Из-за того, что я так редко получаю эту радость, она в тысячу раз сильнее, великий воитель Вест. Так?

— Так, безумная Марит, — кивнул тот, вытирая свое лицо ладонью, — малый яд становится сильным лекарством. Но не все удерживаются, сами. Ты сможешь.

— Я все смогу. Для тебя, — Марита решительно шагнула под нависающий козырек, встала там, с тоской глядя, как дождь сыплет, не омывая ее лица и плеч.

— Потому я выбрал тебя. Сегодня ляжешь с Элидеем, он был хорош в походе.

— Да, мой господин. Мой сладкий господин. Мой чудесный господин.

Вест удивленно глянул на кроткое лицо и расхохотался.

— Ты издеваешься! Над своим господином!

— Да, мой господин, — подтвердила Марит.

Дни плакали дождями, тянулись по небу низкие облака, иногда ревел ураган, налетая с севера, а потом, перед летними душными днями, приходили злые ливни, от которых слепли глаза и мутнело в головах.

Марита привыкла к своему положению. И продолжала учиться, радуясь, что учила Дакей не такой, как прочие училы, которые долбили детям молитвы дождям и Весту, и показывали, как палочками сосчитать дни и мешки. Уже не надеялась на большее, когда на исходе третьего года Вест велел ей прийти в свои покои.

На широкой лавке лежало, раскинувшись, платье. Тончайшего кружева, с вышивкой на груди и драгоценной стежкой по широкому подолу.

— Надень, — сказал мягко.

Из угла, сидя на стуле, смотрел, как она, скинув мужскую одежду, неловко поднимает платье, вертит, пытаясь понять, как удобнее. И вдруг, повинуясь, наверное, женским инстинктам, проскальзывает внутрь, как змея, поправляет рукава и вырез на смуглой груди.

— Нравится?

Марита осторожно пожала плечами, слушая незнакомые ощущения.

— Красиво. Но неудобное какое-то. Я наступлю.

— Руками подними. Вот так. Да не высоко!

Он смеялся ее неуверенным шагам. И она засмеялась тоже.