Он выбивал фонды на фазовые множители, устранял коэффициенты двоичного разложения, страстно боролся с неоднозначностью амплитуд, яростно сражался с аморфностью функции, отчаянно преодолевал изотропическую инвариантность дифференциального сечения и в результате резко улучшил дисперсионные соотношения и заметно повысил класс эквивалентности.
— Молодец! Ах, какой молодец! — заломив в экстазе руки, отзывался о Федосееве Ящуров.
Он прибавил Федосееву рубль к зарплате, специально вызванный скульптор изваял Федосеева в камне, и скульптуру установили в вестибюле учреждения, женщины и дети бросали Федосееву цветы, но все это Федосеева не трогало.
Электронная приставка была сдана досрочно, с оценкой «отлично», и Федосеев тут же подал Ящурову заявление об уходе по собственному желанию.
— Одумайся! Одумайся! — Ящуров упал на колени и попытался поцеловать Федосееву край одежды. — Такой специалист!.. Я готов на все… Оставайся. Ну, хочешь, повысим тебе зарплату еще на пятьдесят копеек?
— Подите вы… — брезгливо поморщился Федосеев и вышел прочь.
Он целыми днями лежал, прислушивался иногда к веселой возне под кроватью, часто и подолгу смотрел в потолок.
«Где-то сейчас моя жена? — вздыхал он. — Что делает? Помнит ли меня?.. Зря, в общем-то, я ее обманывал… Эх…»
Вечерами под окнами Федосеева раздавались пистолетные выстрелы, Ящуров звонил ему в дверь, просовывал записки, пытался прорваться по телефону. Федосеев не реагировал.
Однажды натужливое кряхтение Ящурова раздалось из-под кровати, и, распугивая звериный молодняк, он выбрался-таки оттуда в комнату.
Федосеев повернулся к стене и закрыл глаза.
— Пойми же! — закричал Ящуров. — Все это было так давно! Она не была еще твоей женой! Совсем не знала тебя! И вообще ничего такого не было!
Ящуров закашлялся, присел перед придвинутым к кровати журнальным столиком, хватанул из стакана недопитого Федосеевым чая, автоматически проглотил дюжину конфет из раскрытого шоколадного набора, торопливо сжевал несколько зефирин, парочку лимонных пастилок, заел все кусочком молочного шербета и горстью сваренных в меду орешков и запил, постанывая, ананасным соком прямо из импортной жестяной банки.
— Молодая неопытная девушка блуждала в потемках, — страстно заговорил Ящуров, вытирая рот салфеткой, — и я просто обязан был на многое раскрыть ей глаза, выявить лучшие качества натуры, помочь взвесить и оценить нравственные ценности, компактно уложить духовный багаж…
Федосеев открыл глаза, сгреб Ящурова в охапку и выбросил в окно.
Подхваченный свежим порывом ветра, Ящуров взмыл к небу, долго фланировал в воздухе и наконец с шуршанием скользнул по асфальту, прямо под ноги прохожим.
— А ведь пустой оказался человек! — с удивлением констатировал Федосеев.
Падение Ящурова несколько развеселило Федосеева.
«Съездить, что ли, в клуб, поглядеть на вундеркинда?» — прикинул он.
Пробиться к клубу было практически невозможно: известие о шахматном феномене уже облетело город. На подступах к зданию толпились возбужденные любители древнейшей игры, тесно стояли фургоны телевидения и кинохроники.
Приятель пустил Федосеева через служебный ход и сразу же потащил в зал.
На сцене стоял шахматный столик, два стула.
Первым из-за кулис вышел известный в прошлом гроссмейстер. Он грузно опустился на сиденье, нервно потрогал стоявшего на доске одинокого черного короля. И сразу же следом вышел ничем не примечательный тоненький мальчуган с крохотными усиками и жиденькой бородкой. Уверенной рукой он утвердил на доске две белые фигуры: короля и ферзя.
Тут же были включены и часы. А через час все было кончено: растерянный, потный и красный гроссмейстер поздравлял паренька с победой — король гроссмейстера получил мат.
Зал гремел овациями, Федосеев тоже похлопал юному виртуозу.
— У мальчика — прекрасное будущее! — восторженно произнес приятель.
— И совсем еще нет прошлого! — думая о своем, прибавил Федосеев.
— Брось! — сказал приятель. — Все будет хорошо!
И здесь произошло неожиданное: волны печали, горечи, разочарования, омывавшие душу Федосеева последнее время, вдруг как-то резко отхлынули. Федосеев высоко поднял голову, заулыбался и задышал полной грудью.
Он возвратился домой и увидел жену.
Рдея румянцем и опустив глаза долу, она встречала его в прихожей.
— Моя дорогая жена! — высоким чистым тенором запел Федосеев. — Ты пришла! Как я счастлив!
— И я счастлива! И я счастлива! — запела жена в ответ низким грудным контральто.
Они прошли в комнату.
— Где же ты была? Куда уезжала? — придвигая жене вазочку с очищенной морковью, поинтересовался Федосеев.
— А никуда я не уезжала! — озорно блеснула глазами жена. — Все время была здесь, в одной квартире с тобой. Разве ты не замечал, что каждый день тебя ждет на столе горячий обед?
— И в самом деле! — хлопнул себя по лбу Федосеев. — Но почему же я тебя не видел?
— Когда ты был в комнате, — сдерживая смех, объяснила жена, — я выходила готовить на кухню. Когда на кухне появлялся ты — я переходила стирать в ванную. Ты был в ванной — я прибирала в комнате…
