Директор пустил по инерции еще несколько струй и закрыл рот. Вода медленно сходила, являя взору картину всеобщего разора и опустошения.
— Все пропало! — рыдал Плодовитов.
И тут он увидел Федосеева. Лицо изобретателя перекосилось.
— Это вы, вы подстроили! Вы ответите за это!
Тут же к Федосееву и его приятелю метнулись Бородай и Махиня.
— Стойте! — приказал им вдруг чей-то знакомый голос, и в пещеру на белом коне въехала прекрасная амазонка, с головой закутанная в бурку. За всадницей вошли множество джигитов со спокойными и решительными лицами.
Они быстро связали Бородая с Махиней, освободили из кандалов директора шахматного клуба, дали ему и Федосееву — мокрым, озябшим, продрогшим — глотнуть из фляги фруктового сока.
Амазонка распахнула бурку, и Федосеев узнал свою жену.
— Однако, ты вовремя, Сурепка! — ухмыльнулся он.
— Как всегда, Плазмодий! — поигрывая стременами, ответила жена. — Вас так долго не было. Я пошла в аул и все рассказала. Эти юноши, — она любовно оглядела джигитов, — вызвались мне помочь. Вот, собственно, и все.
Она повела глазами по пещере.
— А с этим тормозом, я вижу, вы справились сами?
С превеликой осторожностью глубоко в расщелину сбросили джигиты полуразбитые ящики с концентрированной ненавистью и место это для верности забросали огромными валунами.
Разом одряхлевшего, седого и немощного Плодовитова под руки вывели из пещеры. Рядом на траву к ногам жены Федосеева горцы положили связку Бородай — Махиня.
— Плодовитова мы переубедим. Он еще послужит людям! — объявила горцам жена Федосеева. — А этих… решайте их судьбу сами!
— А чего тут решать! — постановили горцы. — Мы возьмем их с собой — пусть сторожат отару!
Федосеев, его жена и директор шахматного клуба расцеловались с джигитами, договорились переписываться и приезжать друг к другу в гости.
Горцы ушли в горы, а они, придерживая Плодовитова, стали спускаться в долину. Не теряя времени, они наперебой начали переубеждать Плодовитова. Немощный старец волей-неволей слушал их горячие, вдохновенные речи (без воды), и постепенно с его лица сходили глубокие морщины, кожа становилась упругой, мышцы наливались силой, волосы чернели, у него молодо засверкали глаза, во рту появилось множество крепких зубов, и сочная жизнелюбивая улыбка украсила его свежее лицо. Плодовитов молодцевато гикнул и вприпрыжку припустил по склону.
— Любовь! — кричал он. — Да здравствует любовь!
Судьба вечного тормоза была окончательно решена.
Самые разные люди подходят к Федосееву с одной и той же просьбой:
— Расскажите о Ящурове… Вы ведь хорошо его знали!
Федосеев щурится, достает из карманов сигареты, спички, записную книжку, носовой платок, ключи от квартиры, старые почтовые квитанции, кошелек с мелочью, бумажник с крупными купюрами, паспорт, перочинный ножик, подсушенные тыквенные семечки.
— Ну пожалуйста, — не отстают просители. — Вы же вместе работали!
Федосеев хмурится, чиркает спичкой, закуривает сигарету, листает записную книжку, сморкается в платок, поигрывает ключами, рвет ненужные квитанции, пересчитывает мелочь в кошельке и купюры в бумажнике, рассматривает штампы в паспорте, чистит ножиком ногти, щелкает семечки.
Не хочет Федосеев говорить о Ящурове. Хочет забыть. Забыть, с чего все началось, как продолжалось и чем могло закончиться. Да разве забудешь?
Стыдно вспомнить, но
Однажды он соврал жене, что намерен подышать воздухом на набережной, и начал слоняться по переулкам. В самом темном из них и настиг его Ящуров.
— Стой! — крикнул вдруг из мрака голос мужчины лет сорока пяти — пятидесяти, и тут же за спиной Федосеева захлопали пистолетные выстрелы.
— Что вам угодно? — обернувшись на шум, холодно осведомился Федосеев.
— Повернитесь в профиль! — посвечивая фонариком, приказал ему Ящуров.
Позже, когда они уже сидели в кафе и с наслаждением пили фруктовые соки, Ящуров говорил Федосееву:
— Поймите же, в этом была производственная необходимость. Нашему учреждению нужны специалисты широкого профиля, именно такого, как у вас! Вот и переходите к нам!
Федосеев задумался.
— А условия?
— Условия прекрасные! — замахал руками Ящуров. — Все условия! Санузел раздельный. Горячая вода. Лифт. Оклад — четырнадцать рублей в месяц и еще килограмм моркови.
«Деньги немалые, — прикинул Федосеев, — да и морковь в хозяйстве пригодится!»
Они опрокинули еще по стаканчику сливового с мякотью и ударили по рукам.
— Слышь, Толя, — спросил Федосеев у Ящурова, когда все условия были уже обговорены, — а стрелять зачем было?
Ящуров хохотал от души, мотал головой, бил себя по ляжкам, сгибался пополам и на три части, а успокоившись, долго вытирал салфеткой выступившие от напряжения слезы.
— Ну, ты скажешь… стрелять! Надо же… Это у меня так галоши хлопают!
И он снова зашелся смехом, уронив голову на клетчатую скатерть.
