Родственники Цезаря Борджиа умирают один за другим естественной смертью: кто от яда, а кто от кинжала. Да и у меня дел по горло. Проектирую канализационный канал для неаполитанских граждан. Да еще маленько подхалтуриваю — пишу портрет некой Моны Лизы.
Работа двигается медленно. Прошу ее: «Улыбочку! Легкую, ироническую улыбку». Но разве можно объяснить это словами?
Я говорю: «Я просил улыбнуться, Мона Лиза, но не так широко!» Не могу же я ей объяснить, что с ее зубами лучше вообще не раскрывать рот!
Слава Иисусу, что она не моя супруга! Болтает без умолку! Но я терплю: надо же что-то есть.
Зато какие у нее руки, Рафаэль! Это чудо, а не руки! Мозолистые, работящие. Никогда не подумаешь, что она дочь неаполитанского купца. Но попробуй что-нибудь втолковать этой жабе! Она, видите ли, хочет походить на царицу. Черт с ней! Я пригласил свою служанку и пишу с нее то, что хочет заказчик.
Благодарю господа, что мне удалось уломать ее позировать только для поясного портрета. Ты бы видел ее ноги! Как будто на пушке каталась. Хорошо хоть — картина небольшая. А за те гроши, которые мне отвалили, хватило бы с нее и пол-лица.
Кисти тоже ни к черту! Пишу каким-то хвостом ослицы.
Здесь меня все обзывают авангардистом — за пейзаж, на фоне которого позирует моя модель. Но ведь я передаю только свое впечатление от игры цвета на солнечном свету. Это же обыкновенный импрессионизм!
Видел последнюю мазню Микеланджело. И за что только людям деньги платят?!
Ну вот, пожалуй, и все. Пребывай во здравии. Писано по-латыни левой рукой во Флоренции.
Рогов явился в школу раньше всех. Раздевалка была еще пуста, и Рогову пришлось спрятаться за собственное пальто.
Когда в раздевалку вошла Орлеанская, Рогов высунул из рукава пальто руку и замогильным голосом сказал:
— Здррравствуй, крррасавица!
Но Орлеанская почему-то испугалась и бросилась бежать.
— Стой, дурочка с переулочка! — крикнул Рогов и бросился за ней.
Орлеанская бежала до тех пор, пока не врезалась в щит со свежим номером школьной стенгазеты, которую раз в год выпускали девочки под названием: «Пусть всегда будет 8 Марта!»
— Ты что, очумела?! — тяжело дыша, проговорил Рогов и достал из портфеля плитку шоколада.
К плитке красной ленточкой была привязана за шею кукла, очень похожая на Орлеанскую. Только без ног. Вместо них свисал рыбий хвост.
— Русалка, — пояснил Рогов. — По мотивам детского датского писателя Андерсена.
Орлеанская улыбнулась и сказала:
— Спасибо огромное!
— Поджаристо, — схохмил Рогов. — Носи на здоровье…
После первого урока в классе поднялся веселый галдеж. Выясняли, кто, кому, что и за сколько.
И лишь Рогов не находил себе места и то и дело выглядывал в коридор.
Там, отвернувшись от всего мира, одиноко стояла Пафнутьева и делала вид, что читает стенгазету. Хотя даже тупому, как сибирское полено, было ясно, что стенгазеты никто не читает. Тем более — в праздники.
Наконец Рогов не выдержал и подошел к Орлеанской:
— Где шоколад?
— Съела, — ответила Орлеанская.
— Кто же подарки ест?! — возмутился Рогов. — Это же память обо мне светлая!
— Хочешь, фольгу отдам? — предложила Орлеанская.
— У меня от фольги зубы болят, — сказал Рогов. — Русалку тогда гони!
И стал вырывать у Орлеанской свой подарок.
Тут раздался треск — и нижняя половина русалки перешла к Рогову, а верхняя, и лучшая ее половина, осталась у Орлеанской.
— Свинья лохматая, — сказала она Рогову.
— А меня — Рогов. Вот и познакомились! — сказал Рогов и вышел в коридор.
Пафнутьева уже изучала висевший рядом со стенгазетой план эвакуации людей при пожаре третьего этажа.
— Не реви, — сказал ей Рогов и протянул русалку, а точнее — рыбий хвост.
Пафнутьева засопела и сделала вид, что подарки ее мало колышат.
— Бери, бери, — ласково сказал Рогов. — Не стесняйся.
Пафнутьева взяла хвост и трахнула им Рогова по голове.
Рогов щелкнул зубами, но сдержался.
— Ну, Пафнутьева! — сказал он и сжал кулаки. — Твое счастье, что сегодня Восьмое марта!
Нет, раньше донжуаном Сомов не был. В любви ему не везло по той простой причине, что он не встречался с женщинами. А не встречался он потому, что был слабосильным.
Но однажды с ним произошел случай, который в корне изменил всю его жизнь.
Сомов возвращался с работы позже обычного. На улице уже было темно, когда к нему приблизились двое и спросили время вместе с часами.
У Сомова екнуло под коленкой, и он, понимая, что делает не то, тихо позвал на помощь.
Редкие прохожие, в глубине души сочувствуя ему, быстро переходили на другую сторону и исчезали во мраке.
Тогда Сомов, уже совсем не понимая, что делает, снял часы и принялся их заводить.
Тут-то и появилась из темноты эта девушка и, прежде чем Сомов успел опомниться, выбросила вперед ногу и крикнула: «Йя!»
Один из двоих сразу упал, а другой стал медленно оседать.
Девушка протянула Сомову руку и сказала:
— Вера.
Сомов с опаской пожал ее тонкие пальцы и ответил:
— Сомов.
Ему стало не по себе. «Лучше бы они часы у меня отобрали», — подумал он и, чтобы как-то разрядить обстановку, брезгливо сказал:
— Пойдемте, Вера, отсюда!
