— Эхма, — протяжно выдохнула старуха, наливая себе еще. — Сдается мне, девка, влюбилась ты. Свой парень или на стороне где?
Нонна молчала.
— А он шоколад-то любит? — неожиданно спросила уборщица, покосившись почему-то на внесенный Нонной сверток.
— Шоколад? — удивилась Нонна. — Не знаю… А почему шоколад?
— Хорошо, если любит шоколад, — забормотала старуха, свешивая голову все ниже и ниже, — примета есть такая… народная… Его ведь и за полцены можно…
Нонна приподнялась, собираясь уйти, но старуха снова удержала ее.
— Айн момент, девушка, — проговорила она заплетающимся языком. — Притча есть — послушай. В общем, жили на земле два человека… Жилин и Костылин… тьфу ты… это не оттуда, постой-ка. — Она помотала головой. — Жила, значит, маленькая девочка, нет, уже не маленькая, аленькая. Цветочек. Бутончик. Розанчик.
Здесь бы Нонне встать да уйти, но старуха цепко держит ее за руку.
— …Мнила о себе много. Прекрасный человек за ней ухаживал, в кино приглашал с самыми, может, честными намерениями, а она все гонор свой показывала, цаца такая. Сама-то никто, и звать никак, а тот человек…
Нонна молча выкручивала руку.
— …А человек тот начальником цеха был, прекрасно зарабатывал…
Нонна наконец вырвалась, бросилась к двери, повернула торчавший ключ.
— И осталась та цаца у разбитого корыта! — выкрикнула ей вслед ведьма. Затем из комнаты донесся громкий хохот, там что-то упало и раздался звук бьющегося стекла.
Нонна быстро шла по коридору. Ей повезло: душ в тот день работал в общежитии исправно.
— Мама, смотри! — сказал Ложкин. — Я получил письмо от Нонны. Вот, вместо обратного адреса написано: «Нонна».
Мать выхватила конверт.
— Да это не от Нонны, а от какого-то А. Филимошина. С Долбежно-Крепежного переулка. Да и пишет-то он не тебе, а Варягову, что живет над нами. Тому самому, про которого еще ходили слухи, что его зарезали, помнишь? Вот ему и письмо. Еще какие-нибудь письма есть?
— Больше нет. Вот только газета. — Ложкин развернул ее. — Ой, мама, да тут про Нонну написано! «Передовая конфетчица Нонна Петушкова… Выполняет норму на 105 процентов. Под четким и чутким руководством начальника цеха тов. А. А. Дзибеля…»
Мать выхватила газету.
— Какой еще Дигель? Бориска, да что с тобой?! Какая Нонна-конфетчица? Это ведь документальная повесть какого-то Ф. Чашина «Записки диск-жокея»…
Борис Кондратьевич сидел за столом и растерянно двигал по доске шашки.
«Белые по белым клеткам ходят, а черные — по черным? Так, что ли? — размышлял он. — Или белые по вертикали, а черные — по горизонтали?»
Первенство по шашкам было на носу, а правила игры оставались для Ложкина тайной за очень многими печатями…
Когда на их магазин пришла разнарядка — выделить одного человека на шашечное первенство, — директор выделил Ложкина (самому директору предстояли соревнования по прыжкам на батуте). Играть в шашки Ложкин не умел, но отказаться не сумел тоже.
…Но что это? С кухни доносятся голоса.
— Я говорю: плохо ты о моем сыночке заботишься! — кричит мать.
— Как же плохо! — кричит в ответ Нонна (да, это Нонна!) — Бутерброд сделан по всем правилам.
— Да как же по правилам! — мать топает ногами. — Слой масла меньше, чем положено, а слой сыра, наоборот, больше! А вчера ты отваривала яйца не десять минут, как рекомендует профессор Перемычкин, а только восемь! И подала их не на любимом его блюдечке с цветочками, а на том, где нарисован бульдозер! А молоко было на целых пять градусов холоднее! Ты хочешь сгубить моего единственного сыночка, мою единственную радость!
Борис Кондратьевич совершенно не знал, что делать. Ссорились два человека, которых он любил до самозабвения и без которых не представлял своей жизни… Может быть, Нонна и допустила кое-какие упущения, но ведь молоко на пять градусов холоднее — это пустяк. Не на десять же…
— Сама такая! — неслось с кухни.
— А ты чем лучше!
— Отпусти мои волосы, говорят!
Раздался звон посуды, истерические рыдания.
— Вон! — крикнула мать.
Дверь хлопнула, кто-то пробежал по коридору. Тут уж Борис Кондратьевич не выдержал и выскочил на кухню. Мать спокойно сидела на стуле, держа в руке секундомер. На плите спокойно грелось молоко и не менее спокойно отваривались яйца. Бутерброд был уже готов.
— Мам! — упрекнул Борис Кондратьевич. — Зачем ты прогнала Нонну? А вдруг она больше не придет?!
— О господи, опять начинается! — всплеснула руками мать. — Тебе привиделось…
«И правда, — подумал Ложкин. — Ведь мать никогда не кричит и не топает ногами. И Нонна тоже».
«Бориска боится, что она никогда не придет, — подумала мать. — Нет, она придет…»
— Она придет, — сообщила мать через несколько дней. — Она придет сегодня. Ее зовут именно Нонна.
— Ты ей огурчиков солененьких порежь, — встрепенулся Ложкин. — Она, как и все кондитеры, любит соленое. И еще селедочки приготовь. И чай не с сахаром, а с солью… И варенье посоли.
— Посолю, посолю, — мать вздыхала и качала головой.
— Нонна! — сказала она и так сжала руку Ложкина, что тот подпрыгнул.
