Дождь, один, холодно, чёрный город, чёрные дома, чёрные окна. Идёт, волоча ноги, грудь болит при каждом вдохе, очень чувствительно, похрустывает. Вокруг никого. Даже фонари выключены. До рассвета не дожить, ни одного просвета, ни одного луча света. Никакой надежды на тепло. В какой-то подворотне — возня. Тише, наверняка монстр, наверняка. Но в темноте чёрная кошка со светящимися глазами. А вот и его спасение рядом. Ящик, как раз он поместится. А рядом ещё картон. Он не раз видел, как бездомные так делают. Нужно просто переждать, дожить до рассвета. Залезает в коробку, кое-как прикрывается чем-то, подстилает что-то. Шорох, опять кошка. Тулится под бок, мурчит. Пусть. Будет у него хотя бы кошка. Обнимает её, мокрую, но тёплую, неприятно пахнущую. На всё плевать.
Вокруг буря, ветер, дождь, они разрывают всё на куски, на мелкие ошмётки. Тише, дыши тише, даже если больно. Терпи, ты умеешь. Она ищет, она найдёт, найдёт, если вдохнёшь. За воем ветра не слышно даже кошки, как она мурчит от тепла. Всё ближе, ближе, в вое ветра слышно её крики. Закрой глаза, она найдёт, всё равно найдёт, но у тебя есть секунда темноты. Она твоя. Иди за ней, за тьмой, мальчик. Она — твой друг и твоя стена. Ничего не остаётся, кроме него и кошки в руках.
— Какой сегодня день недели? — сидящий в кресле Дитмар пожевал губу и вдохнул.
— Понедельник.
— Не вторник?
— Нет. Вас вчера не было.
Дитмар говорил мало, как и всегда. Холодные ноябрьские дни пробирались и в кабинеты уютного пансионата сквозь окна. С самого утра как Вильям проветрил комнату, тут пахло прелой листвой, влагой, свежестью. Дитмар зябко кутался в халат, благо тот был настолько большим, что Дитмар мог завернуться в него несколько раз. За неделю разговоров ни о чём к пониманию диагноза или хотя бы симптоматики Вильям не приблизился ни на шаг. Казалось, что на первом сеансе Дитмар начал с ним говорить только в надежде на понимание. И он считал, что Вильям его совершенно не понимает, и медленно отдалялся, говоря такими же загадками, как и в начале, но ещё короче и неохотнее. Зачастую всё сводилось к «да» и «нет». И как бы Вильям ни пытался его разговорить, всё разбивалось о стену непонимания. Дитмар говорил так, как считал нужным, но продраться через нагромождения общих бессмысленных фраз было сложно, и Вильям понимал, что ценный момент налаживания контакта упущен бездарно в попытках хотя бы обратить на себя пациента, чтобы тот не отдалялся. Обычно пациенты быстрее шли на контакт, но Дитмар оказался ужасно упрямым. Он мог игнорировать вопросы, которые ему не нравились, говорить мало и односложно, и понять, действительно ему тяжело говорить или он просто пытается сойти с темы, было невозможно. На удивление, приступов агрессии больше не было, но разговорить его оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд.
— Ваш двойник продолжает вас беспокоить?
— Да. Но я стараюсь.
— Ничего страшного, если не получится сразу, это ведь не соревнование, — Вильям мягко улыбнулся хмурому Дитмару. — Мы воюем не за медаль, а за стойкий результат. Я бы хотел спросить, вы в зеркале видите только его или и своё отражение тоже?
— Вижу. Вижу отражение. Он его заменяет.
— То есть, несмотря на то, что он похож на вас, вы видите момент, когда он заменил ваше отражение.
— Да. У него лицо как маска.
— И вы видите разницу между собой и им, верно?
— Да. Он — не я, — Дитмар огляделся и, наклонившись, шепнул: — Он измывается надо мной.
— Это логично, он пытается заставить вас плохо себя чувствовать.
— Мне плохо. Да. Очень, — Дитмар прижал руки к груди и зажмурился. — Мне больно.
— В груди?
— Да. Везде. Мне так плохо… — Вильям слегка нахмурился. Он не мог ничем помочь, в этом отделении препаратами и основным лечением заведовал профессор, стоит ему доложить о том, что Дитмару физически плохо. — Доктор, пожалуйста… Мне больно, мне плохо тут.
— Я понимаю, но я всего лишь ваш врач, я не имею права вас отпустить, это должен делать заведующий отделением. Давно у вас эта боль?
— Да.
— Она зависит от чего-то? От погоды, от того, как вы спали?
— Нет.
— Она скорее давит, а не режет?
— Да!
— Вы чувствовали это до того, как приехали в больницу?
— Не помню.
— А здесь с самого начала?
— Нет.
— Быть может, после смены препарата у вас сбилось давление, я сообщу…
— Я не скажу вам больше ничего, — Дитмар мгновенно ощерился, превращаясь из беззащитного пациента в злобную шипящую кошку. — Нет.
— Почему?
— Вы мне не верите. Вы считаете меня лгуном!
— Вовсе нет. Я пытаюсь вас разговорить, чтобы лучше понять симптомы.
— Буду болтать — опять уведут туда, — Дитмар указал пальцем вниз и отвернулся. А всё так хорошо начиналось, он даже немного наладил контакт.
— С чего вы взяли, что я вам не верю.
— Никто не верит.
— И всё?
— Я вижу ваши глаза, — Дитмар наклонился к нему через стол, нависая над ним. Его зелёные с серым тёмные глаза, как будто металлические, оказались слишком близко. — Я вижу ваши мысли. Мне никто не верит. И до вас не верили. Даже не слушали.
— Но я вас слушаю.
