Кассия полностью

– Она удержала нас, – проговорила, наконец, Кассия. – Феофил, разве ты не понимаешь, что это значило, что это значит? Божия Матерь хранила тебя, и… Она ждет… Еще не поздно…

– Не поздно покаяться? – император усмехнулся. – Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но я не могу смотреть на жизнь… так упрощенно! Думаешь, меня никогда не посещали сомнения? Посещали, Кассия, и я размышлял о том, за что я терпел поражения на войне… и другие скорби… Допустим – допустим! – я признал бы, что иконы достойны поклонения, что я заблуждался. Но я никогда не призна́ю – никогда, понимаешь? – что всё это время причащался «пищи демонов»… Ведь так, кажется, ваш Феодор Студит называл наше причастие? Твой духовный наставник… Ты с ним согласна, скажи-ка, Кассия? Ты тоже думаешь, что я всё это время был в общении с демонами и был причастником «трапезы бесовской»? Что мои дети и родственники, умершие вне общения с вами, попали в ад? Что Иоанн – не патриарх и не служитель Божий, а «бесоначальник» и «колдун»? Что когда он вытаскивал меня из внутренних ям и тупиков, это всё была не Божья милость, а прельщение? Впрочем, ведь ты и сама воспользовалась его духовными советами! А какие же духовные советы могут быть у человека, не причастного Духу Божию?

Пока он говорил, Кассия всё больше бледнела, а император между тем заметно разгорячился: на его щеках показался румянец, и словно какая-то сила появились в полумертвом теле.

– Я… не считаю Иоанна «бесоначальником», – тихо проговорила игуменья после небольшого молчания и поднялась с колен. – И не думаю, что ты был в общении… с бесами…

– Как же тогда ты разрешишь это противоречие? Если Иоанн, я, вообще наши единоверцы… кстати, и преосвященный Лев… твой давний друг, не так ли? Так вот, если мы всё же не оставлены Богом и причастны Духу, а твои единоверцы учат, что мы Ему не причастны, что мы богохульники и богопротивники… то логически здесь может быть одно из двух: или мы не еретики, а значит, каяться мне не в чем; или ты сама не знаешь, что говоришь, и не веришь в то, что проповедуешь. Как же ты хочешь убедить меня в том, в чем ты сама до сих пор не разобралась?

Кассия опустила взгляд, на ее лице отразилось страдание. Император смотрел на нее и думал: «Вот опять, как и двадцать лет назад, я ставлю ее перед неразрешимым выбором! Даже теперь более неразрешимым, чем тогда…» Он вспомнил свой разговор с Грамматиком, когда Иоанн сказал, что, если б на выборе невесты между ними стояли одни догматы, без призвания к монашеству, Кассия выбрала бы иначе… И вот, сейчас она, по сути, должна сделать именно такой выбор: или догматы – или вечное расставание!

«Не сможешь ты отправить меня в ад ради своих догматов! – думал василевс, глядя на ту, которую так долго и отчаянно любил. – И в этом – вся наша жизнь!.. Неразрешимая борьба… Единое и иное… И нет ни иного без единого, ни единого без иного… Столько лет мы с Феодорой жили, как противоборствующие противоположности, а на самом деле просто не знали о своем единстве… Что ж, для симметрии было бы логично, если б у меня с Кассией было кажущееся единство двоих, на самом деле просто не знавших о своей противоположности… Только противоположности здесь нет, а в жизни не всегда есть логика и симметрия… по крайней мере, понятные нам…»

Внезапно он ощутил невыносимую усталость, которая враз придавила его к постели и отняла желание обсуждать дальше все эти неразрешимые противоречия. «В конце концов, какая разница? – вяло подумал он. – Я уже труп… На точку зрения студитов или Мефодия я не встану никогда, так что́ тут еще обсуждать? Зачем я ее терзаю?.. Неужели из мести за годы, потраченные на “бесполезный” платонизм?!..»

Кассия подняла на него глаза.

– Государь, вспомни историю сотника Корнилия. Он был так благочестив, что Господь даже послал к нему Своего ангела! Но хотя Бог слышал его молитвы, ангел всё-таки велел Корнилию пригласить Петра, чтобы услышать спасительное слово. Думаю, так и с тобой, и с твоими единоверцами… Ведь мы не можем сказать, что если б Корнилий умер, например, не дождавшись прихода Петра, он не спасся бы! И даже если бы он умер до того, как к нему был послан ангел… Он жил благочестиво в той вере, какую знал, и если б у него не было возможности узнать о том, чего ему не хватало, разве осудили бы его за это? Но есть разница между человеком, который не пренебрегал верой, а просто не мог узнать или не успел задуматься о каких-то догматах, и человеком, который знал и задумывался… И в последнем случае тоже есть много разных… оттенков… Разве мы можем тут рассудить?! Это дело Божие, а не наше! Я хочу убедить тебя не потому, что думаю, будто все твои единоверцы непременно погибли или погибнут – я этого не знаю! – а потому, что мне хочется, чтобы ты принял истину в ее полноте, государь! Разве это плохое желание? И конечно… я боюсь за твою вечную участь – но опять же именно потому, что не знаю, какой она может быть! Разве ты не простишь мне такой страх? – она улыбнулась сквозь слезы, снова застилавшие ей глаза.