На Город упала тьма, похолодало, ветер усилился. Снег стал колючим, хлестал в оконные стекла, острой крупой сыпал на крыши, забивал водостоки.
– Господи! – шептала при тусклом мерцании светильника вдова, которую император защитил от несправедливости препозита Никифора, – Государь умирает… Будь же милостив к нему, как и он был милостив к моему смирению!..
Снег залетал в портики, загоняя вглубь бездомных и нищих, заставляя их жаться друг к другу, делиться последними корками хлеба и пускать по кругу потертый мех с дешевым вином, по вкусу напоминавшим уксус.
– Господи, Иисусе Христе! – причитали нищие в портике у Влахернской церкви. – Беда-то какая с государем! Слышно, совсем плох, помирает! Горе-то какое, лишаемся мы кормильца! Сколько мы от него добра видели, кого только он не одаривал медяками, кому только не подавал! А уж как справедлив был, скольких защитил от судей неправедных, от притеснителей злых! Господи милостивый, прими его в Свое царство, как обещал милостивым!..
После полуночи ветер утих, снег пошел легкими хлопьями, кружил над Городом, пушисто ложился на обледенелые улицы и крыши…
Феофилу за последние несколько дней резко стало хуже, боли в печени усилились так, что он порой уже не мог сдержать стонов, а иногда начинал задыхаться; есть он больше не мог, только выпивал немного травяного настоя. Все понимали, что это конец. Однако император был в сознании, лишь иногда бредил. Феодора почти не покидала его спальной, сидела рядом и во время приступов держала его за руку, словно надеясь таким образом взять часть боли на себя.
Приводили детей, и Феофил благословил всех, клал руку на голову каждой дочери и молился про себя. Девочки все были притихшие и печальные, даже Пульхерия теперь догадывалась о том, что происходит. Сына император попросил поднести к нему, поцеловал в лоб, благословил, а когда мальчика снова поставили на пол у кровати, некоторое время молча смотрел на него с грустной улыбкой. Михаил глядел на него серьезно и чуть вопросительно.
– Папа, а почему ты всё лежишь?
– Устал от жизни, – ответил император. – Но скоро отдохну… может быть.
Патриарх приходил после Богоявления еще дважды и причащал умирающего. С последним приобщением Феофилу как будто полегчало, он стал больше и покойнее спать, и Феодора тоже смогла немного отдохнуть – засыпала, сидя в кресле у изголовья мужа. Впрочем, сон ее был беспокоен: она боялась, что Феофил может
Но этим вечером она не спала, потому что император с самого утра сильно мучился, бредил, не смог даже выпить настой из трав – его вытошнило, а потом что-то странное случилось со ртом: губы стали пухнуть и к вечеру Феофил уже не мог их сомкнуть, язык тоже распух и не помещался во рту… Зрелище было ужасным; императрица велела больше никого не пускать в спальню, кроме врачей, назначенных василевсом регентов и самых приближенных кувикулариев, а патриарху послала передать, что причастить императора, по-видимому, больше не удастся. Феодора сидела, держала мужа за руку, плакала и молилась: «Господи, пощади его!»
Феофила мучили кошмары. То невиданные черные звери с горящими глазами бросались на него, то его преследовали арабы на конях, а он убегал от них, продираясь сквозь колючий кустарник, который рвал одежду и впивался иголками в тело… Он добегал до края глубокой пропасти, где клокотала огненная река, а на другой берег можно было перейти только по веревке вроде той, по какой кровельщик прошел от крыши Великой церкви к статуе Юстиниана. Феофил ступал на веревку, но, кое-как дойдя до середины, терял равновесие и падал вниз, в огненный поток… Он кричал – и приходил в себя, но не мог ухватиться за уплывавшую от него действительность и снова погружался в тот же бредовый кошмар…
К полуночи Феодору охватило отчаяние. Она уже не могла молиться, только смотрела на Феофила, разрываясь от боли. Когда он начинал метаться, стонать и вскрикивать, открывал глаза и смотрел на нее мутным взглядом, она сжимала его руку, повторяя: «Я здесь, здесь!» – но он не узнавал ее и снова уплывал в свой бред. И каждый раз она с ужасом думала, что, может быть, он уплыл навсегда и больше не вернется, что сейчас дыхание остановится и всё будет кончено…
Она мучительно пыталась понять, не совершила ли ошибки, прогнав накануне доместика схол, когда тот пришел с намерением призвать Феофила к покаянию в иконоборчестве. Впрочем, его решительность быстро улетучилась, когда августа напустилась на дядю с криком:
– Оставь его в покое! И меня! Уходи! Убирайся со своими проповедями! – казалось, еще немного, и она затопает на Мануила ногами.
Когда испуганный и растерянный доместик покинул комнату, Феодора заплакала. Феофил, открыв глаза, спросил еле слышно:
– Что… случилось? На кого… ты кричала?
В этот миг у нее мелькнула мысль заговорить с ним об иконах – но она не заговорила.
– Ничего, ничего, – ответила она. – Просто тут докучают некоторые…
– Ты… устала… Может… отдохнешь? Ты… такая бледная…
– Нет! Нет, я не оставлю тебя, я не могу! – она сжала его руку. – Как бы я хотела умереть вместе с тобой!
