Логофет дрома, хоть и не поддержал всецело начинание Мануила, однако всё больше задумывался. В детстве он, разумеется, не был убежденным чтителем икон, всего лишь подражая родителем, а когда при императоре Льве возобновилось иконоборчество, Феоктисту было только семнадцать лет. Отец, оскопивший сына еще в детстве в расчете на то, что он сделает придворную карьеру, не внушил ему никаких понятий о необходимости отстаивать догматы, зато внушил, что надо «слушаться вышестоящих», – а все вышестоящие у Феоктиста, с того самого дня, как он стал секретарем у турмарха федератов Михаила и до настоящего момента, были иконоборцами. Отец погиб в одном из сражений с мятежниками Фомы, после чего мать и сестра удалились в небольшой монастырь в Вифинии. В той обители иконы чтили, но Феоктиста это нимало не заботило: он был равнодушен к богословским спорам, а выходки иконопочитателей, особенно политически окрашенные, его раздражали – тем сильнее, чем больше они не нравились императору… Но после чуда с энколпием, совершившегося над умиравшим василевсом, Феоктист изменил свои взгляды на иконы и стал поклоняться им дома, хотя продолжал причащаться у иконоборцев, в отличие от доместика схол. Мысль о том, что вопрос неплохо было бы пересмотреть, приходила логофету на ум, однако он равнялся на вышестоящих, а Феодора пока не была расположена размышлять о восстановлении иконопочитания официально. Кроме того, Феоктист прекрасно понимал, что патриарх станет здесь камнем преткновения, – и логофет помалкивал, но собирал сведения о происходящем: они приходили к нему отовсюду как к начальнику государственной почты, и к концу весны патрикий стал всё чаще погружаться в размышления о будущем Империи и Церкви. Свобода исповедания, данная иконопочитателям, развязала им руки и языки, и было понятно, что очень скоро они возбудят немало простого народа, пойдут прошения к императрице, начнется давление на синклитиков… «Бог знает, насколько это осложнит обстановку, – думал логофет, – но покоя теперь не жди, это ясно!» С другой стороны, как думалось Феоктисту, если восстановление икон пройдет примерно так же, как на Никейском соборе при августе Ирине, то особых потрясений в обществе не произойдет, зато чтители образов останутся довольны и всё успокоится… Подобные рассуждения привели логофета к мысли, что начинание Мануила не худо бы и поддержать, однако Феоктист решил дождаться момента, когда сами иконопочитатели сделают первый открытый ход.
Ждать пришлось недолго: в мае в Город прибыли игумены Хинолаккский Мефодий, Далматский Иларион, Катасаввский Иоанн и еще несколько исповедников, в том числе монах Лазарь; Студийский игумен Навкратий был болен и не мог добраться до столицы, поэтому прислал вместо себя Николая. По просьбе исповедников, августа приняла их, и Мефодий от лица всех просил ее «порадеть о благочестии и восстановить почитание святых икон, как то заповедано святыми соборами и отцами», чтобы царство ее и ее сына «было долголетним, безмятежным и благословенным от Бога». Императрица ответила, что сама чтит иконы с детства и сочувствует иконопочитателям, но что вопрос этот нуждается во всестороннем рассмотрении, после чего отпустила пришедших, сказав, что будет думать над их просьбой. Поговорив с регентами и другими своими родственниками, она поручила Феоктисту разузнать, как посмотрят в Синклите на восстановление иконопочитания. Оказалось, что синклитики в целом не очень хотят перемен – как из уважения к мнению патриарха, так и из почтения к памяти императора: большинство из них искренне любили почившего, считая за лучшее пребывать в той вере, в какой умер он. Никто не знал о его предсмертном обращении – Феодора пока запретила Феоктисту, кувикулариям и врачу рассказывать об этом, а сама сообщила о случившемся только патриарху.
– Что ж, – сказал Иоанн, как будто нисколько не огорчившись, – государь сделал свой выбор, и «блажен, кто не осуждает себя в том, в чем испытывается».
В императорской канцелярии все, кроме Фотия, были против икон – тут сказывалось влияние Лизикса, которого подчиненные уважали безмерно и чтили его мнение как закон. Эпарх в целом не был против икон, хотя к умонастроению иконопочитателей относился без симпатий, но сказал, что нужно соблюдать осторожность и не делать резких шагов, чтобы не вызвать слишком сильного недовольства, особенно в патриархии. Однако он заметил, что большинство народа, скорее всего, приняло бы иконы так же легко, как при императоре Льве отвергло их, – по крайней мере, внешне.
Итак, по-видимому, главным камнем преткновения и силой, влиявшей на умы, были патриарх и его почитатели, особенно протоасикрит – ко мнению Лизикса прислушивались не только работники канцелярии, но и синклитики, и другие придворные. Феодора сама решилась поговорить с патриархом. Когда она рассказала ему о призывах иконопочитателей, уговорах Мануила, опасениях Феоктиста по поводу возможных выступлений сторонников икон, Иоанн не выказал ни удивления, ни беспокойства. Он немного помолчал в задумчивости и сказал:
