– Бог да благословит тебя, чадо, всегда, ныне и присно и во веки веков! – тихо сказал Иоанн, благословляя склонившуюся перед ним императрицу. – Не печалься, августейшая! Эта жизнь – всего лишь театр, а дом наш не здесь. И дай Бог, чтобы когда-нибудь мы все встретились в том доме!
20 января, в годовщину смерти императора, патриарх совершил заупокойную литургию и панихиду в храме Апостолов, после чего августа раздала много денег народу, повелела выставить столы с едой для бедняков и нищих, а сама отобедала во дворце в узком кругу – приглашены были только члены семьи, регенты, препозит, эпарх, некоторые синклитики и кувикуларии, а также патриарх. Императрица была задумчива и печальна, остальные – так или иначе встревожены, дети – немного грустны, только Иоанн сохранял безмятежный вид. Феодора время от времени взглядывала на него, и, наконец, он улыбнулся и сказал:
– Августейшая, позволю себе поднять кубок, сопроводив его изречением одного древнего мудреца: «Уходя, не оглядывайся». Думаю, что если бы люди чаще следовали этому совету, их жизнь была бы гораздо счастливее.
– Да, хороший совет, – проговорила императрица, – и он особенно ценен в устах того, кто умеет ему следовать, – она умолкла на несколько мгновений. – Мне, владыка, нечем ответить на него, кроме как словами поэта: «Боги тебе за сие воздадут воздаяньем желанным!»
На другой день она приказала Феоктисту послать приглашения игумену Мефодию и другим первенствующим из исповедников, чтобы те прибыли в Константинополь к началу февраля, и когда ей доложили, что иконопочитатели ждут августейшего приема, она велела пригласить их в Большую Консисторию, куда собрались регенты и синклитики с другими придворными. На этот раз исповедников было значительно больше: пришли и синкелл Михаил, и Феофан Начертанный, и игумен Навкратий с Николаем, и Агаврский игумен Евстратий; монах Лазарь и иеромонах Симеон тоже были здесь. Почти у всех прибывших на лицах было мало воодушевления, поскольку они уже знали, что́ их ожидает: Мефодий сумел убедить большинство в том, что необходимо исполнить просьбу августы, поскольку в противном случае торжество веры не состоится, – но, хотя грядущее извержение всех иконоборческих клириков из сана действительно было по нраву православным, молиться за покойного императора мало кто из них согласился без внутреннего возмущения или смятения.
– Надеюсь, отче, ты не будешь просить нас на приеме у государыни произносить панигирики в честь покойника? – спросил Феофан, саркастически усмехнувшись.
В последнее время он постоянно чувствовал горечь, вспоминая о своем умершем брате – Феодор скончался меньше чем за месяц до смерти императора, и Феофану было нестерпимо обидно, что брат не дожил до торжества православия, ради которого перенес столько страданий. Но когда Начертанный думал о том, какой ценой достается это торжество, становилось еще горше, и он чувствовал себя почти предателем по отношению к Феодору и другими исповедникам, почившим в ссылках.
– О, нет! – улыбнулся Мефодий. – Я буду безмерно рад и благодарен вам всем, если вы хотя бы постоите молча и не будете выказывать недовольства!
«Эта жизнь – всего лишь театр, – повторяла себе императрица накануне дня встречи с иконопочитателями, пытаясь хоть немного перебороть волнение, – и завтра мне предстоит сыграть очередное представление… Нужно постараться сыграть его достойно…» Она взглянула на портрет мужа, висевший в ее спальне над кроватью и прошептала:
– Ради тебя, Феофил!
О том, как будет проходить грядущая встреча, в общих чертах было условлено заранее, но всё же обе стороны опасались каких-нибудь подвохов, и это создавало напряженность. Даже Петрона под маской всегдашнего своего равнодушия был явно насторожен. Почти во всех иконопочитателях ощущалась натянутость, исключение составлял разве что Никомидийский отшельник Исаия – неожиданно для собратий он оставил свою башню и тоже прибыл в Царствующий Город. Лучше всего владели собой императрица и Мефодий – оба держались с непреклонным достоинством, и в то же время Феодора словно источала благоволение, а игумен был сама любезность и само смирение, как и подобало пришедшему ходатайствовать перед августой по делу наивысшей важности. Варда украдкой поглядывал на обоих и дивился, насколько они хорошо подготовились, чтобы исполнить каждый свою роль. После взаимных приветствий Мефодий выступил вперед и сказал:
