В середине февраля во дворце, в помещении императорской канцелярии, состоялось, наконец, общее собрание православных, куда прибыли уже все, кто мог прибыть – в том числе епископы Диррахийский Антоний и Кизический Иоанн, которым предстояло руководить делом избрания нового патриарха. Присутствовали также многие синклитики и придворные. Императрица попросила огласить в собрании доводы в пользу почитания икон, чтобы убедить всё еще сомневающихся, – и тут более всего пригодилось большое «Обличение и опровержение» иконоборцев, составленное патриархом Никифором незадолго до смерти. На собор прибыли и многие епископы из числа иконоборцев, во всеуслышание проклиная ересь, – они надеялись таким образом избежать будущих прещений, слух о которых разошелся уже далеко. Наконец, когда было достигнуто общее согласие и ни у кого не осталось сомнений – или, по крайней мере, никто не выражал их вслух, – был поднят вопрос о предстоятеле Церкви. Тут Феоктист, от имени августы присутствовавший на собрании, сказал, что, прежде чем обсуждать возможных ставленников в патриархи, нужно вопросить Иоанна, не желает ли он покаяться и присоединиться к истинной вере. Хотя это было не по нраву исповедникам, Мефодий и епископ Иоанн не дали разгореться спорам, поспешив согласиться с логофетом, после чего тот направил друнгария виглы сообщить патриарху общее решение.
Когда Константин явился в патриархию, Иоанн находился в Фессалийском триклине – сидел в глубоком кресле у окна и перечитывал Евагрия Схоластика. Келейник доложил патриарху о приходе друнгария, и Грамматик, отложив книгу, поднялся навстречу посетителям. Вслед за Константином в помещение вошли четверо экскувитов. Поприветствовав патриарха, друнгарий сказал:
– Трижды августейший император и его августейшая мать послали меня сообщить тебе, владыка, что, уступая просьбам благочестивых людей и преподобнейших отцов-подвижников, они решили восстановить в Церкви почитание святых икон, – Константин откашлялся и продолжал. – Вероятно, такая перемена покажется тебе неожиданной… Но, тем не менее, теперь уже не время размышлять: почтенное собрание отцов хотело бы немедленно услышать твой ответ. Итак, если ты, владыка согласен с ними, то да восстановит Божия Церковь свою прежнюю красоту. Если же ты против этого, то оставь кафедру и Город, удались в свое имение и живи там, а досточтимые отцы готовы обсудить с тобой вопрос о святых иконах и убедить тебя.
Иоанн приподнял бровь и насмешливо посмотрел на друнгария.
– Господин Константин, уверяю тебя, в твоем сообщении для меня нет ровно ничего неожиданного, даже в том, что касается предложения почтенного собрания сменить веру по приказу свыше. Насколько мне известно, эти отцы ради того, чтобы получить начальство в Церкви, довольно быстро оставили в стороне кое-какие убеждения, хотя еще недавно собирались отстаивать их до последнего. Ничего удивительного, если они считают и других подобными себе. Но я должен их разочаровать: передай им, господин, что я намерен держаться и дальше той веры, в какой пребываю сейчас. Что же касается обсуждения вопроса об иконах, то, признаться, это предложение меня немало позабавило. Приславшим тебя отцам, думаю, еще памятны беседы, которые я имел удовольствие вести с ними лет двадцать пять назад. Я тоже хорошо помню те диспуты, и мне представляется, что надежда упомянутых отцов в чем-то меня убедить весьма опрометчива, – патриарх усмехнулся. – Что же до предложения оставить кафедру, то мне пока не предъявили никакой вины, и я не вижу, чего ради должен уходить отсюда. Если же отцы, о которых ты говоришь, вздумают на своем собрании низложить меня, то я, пожалуй, отвечу им то же, что когда-то сказал, как я знаю, почитаемый ими даже во святых Никифор: я пока еще патриарх, и я никаких собраний не созывал, самовольное же сборище клириков без моего ведома, да еще не в церкви, а во дворце, является каноническим нарушением, со всеми вытекающими последствиями. Конечно, если меня вынудят удалиться в мое имение, мне придется уйти, но в таком случае я надеюсь, что эти отцы любезно избавят меня от своего присутствия, ведь таким образом они, прежде всего, избавят самих себя от неприятной необходимости стукнуться лбом о мою закрытую дверь, потому что никаких диспутов с ними я уже давно не веду и не намерен вести их впредь.
По мере того как патриарх говорил, лицо друнгария сначала вытянулось, потом покрылось красными пятнами, а под конец Константин был уже вне себя от гнева: наслушавшись на собрании обличительных речей в адрес иконоборцев и уже проникнутый стремлением «изгнать из Церкви богопротивную ересь», сейчас он, столкнувшись со спокойным и насмешливым высокомерием Иоанна, вышел из себя.
– Да как ты смеешь такое говорить, владыка?! – воскликнул он. – Уж не хочешь ли ты сказать, что…
