Исповедники между тем переглядывались, некоторые не могли скрыть своего возмущения: императрица не только представила свою «невозможную» просьбу как исполнимую и совсем незначительную, но еще и перелагала на иконопочитателей вину в возможной неудаче всего предприятия по восстановлению православия!.. «Красивая история! – думал игумен Евстратий. – Если это и неправда, то августа поступила весьма умно, сочинив такое… Ведь не опровергнешь и не скажешь ей в глаза, что она лжет…» Феофан Начертанный, с самого начала воспринимавший всё происходившее как «недостойное представление», нимало не поверил рассказу императрицы о покаянии императора и уже собирался что-то сказать, как вдруг раздался тихий голос отшельника Исаии:
– Позволь, августейшая владычица, высказать мое смиренное слово.
Он выступил немного вперед, тяжело опираясь на посох, – уже совсем ветхий старец, согбенный и совершенной седой. «Сколько же ему сейчас лет? – подумала Феодора. – Ведь когда я была у него, он уже был стар… Господи!..» – тут она ясно вспомнила тот весенний день, когда отшельник благословил ее и вручил яблоко, и в ушах ее точно вновь зазвучали его слова: «Ты же, когда придет час, прославишь Его, как Он ныне прославит тебя…» Она невольно прижала руку к груди.
– Вижу, владычица, ты вспомнила сказанное тебе мною, ничтожным, – Исаия чуть улыбнулся. – Я же поистине узнал ныне, что Бог смиряет человеческую гордыню и никому не открывает всех судеб Своих! Ибо когда-то я, грешный, провидел не только твою будущую славу, но и скорби, ожидавшие тебя, но не дал мне Господь предузнать глубину любви твоей! Ибо поистине ты уподобилась апостолу Павлу любовью и состраданием, а через тебя Бог и нас, грешных, хочет научить тому же, – он повернулся к остальным исповедникам, слушавшим его с немалым удивлением, и сказал: – Ныне, братия и отцы, заклинаю вас не коснеть в нечувствии и жестокосердии, но уважить просьбу августейшей государыни, ибо так Господу угодно и православие восстановить, и государя помиловать, и нас научить Своему человеколюбию. Говорю вам: если теперь вы не согласитесь, то не только сами себя лишите пользы душевной, но окажетесь и богоборцами!
В зале воцарилась мертвая тишина: все были поражены и не находили, что сказать. У императрицы на глаза навернулись слезы, и она сделала огромное усилие над собой, чтобы не заплакать тут же при всех. «Господи! – подумала она. – Поистине Ты послал в его лице Своего ангела на помощь мне!» Та же мысль в этот миг пришла в голову и Мефодию: в душе возникло ощущение, словно он долго и мучительно пытался отплыть от берега на судне, но оно не двигалось с места – и вдруг некто обрубил под водой удерживавший его канат, и оно полетело вперед на всех парусах. Игумен благодарно взглянул на Никомидийского отшельника и обратился к августе:
– Государыня, мы все совершенно согласны с богопросвещенным отцом Исаией, и поскольку ты просишь нас с верой и уповаешь на силу церковной молитвы, то вот, как только твоим повелением будет открыта для нас Великая церковь Божия, мы все в определенное время сотворим пост и обратим моления к милостивому Господу. Но и ты сама сделай то же самое со всеми, кто живет с тобой в Священном дворце, от мала до велика, – и веруем, что тогда Бог непременно явит Свою милость и человеколюбие на нас, смиренных, ныне, как и всегда!
После этих слов остальным иконопочитателям не осталось ничего иного, кроме как согласиться с игуменом. Когда исповедники уже покинули дворец, Феофан подошел к Никомидийскому отшельнику и сказал:
– Прости меня, отче, но не мог бы ты объяснить, что означала твоя речь? Признаться, я весьма… удивлен, чтобы не сказать что-то менее приятное. Конечно, я не отрицаю, что августейшая государыня благочестива, но… сравнивать ее с великим апостолом, тогда как она, по сути, предпочла своего почившего мужа, не говорю нам, но самому православию и Церкви!..
– Да, вот и я подумал об этом, – вмешался Лазарь, услыхав слова Начертанного. – Это что же выходит: она готова оставить всю державу в этой гнусной ереси и сама пойти в конечном счете на вечные муки, только бы быть вместе со своим мужем – хотя бы и в аду?!
Исаия внимательно посмотрел в лицо сначала Феофану, а потом Лазарю, вздохнул и тихо ответил:
– Вспомните, отцы, что сказал Господь: муж и жена «уже не двое, но одна плоть». И что говорит апостол: «Великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти». А божественный Златоуст, толкуя эти слова Павла, говорит, что апостол не только не погубил своей любви ко Христу, но «еще усилил в себе эту любовь» и домогался этого отлучения ради братий именно потому, что сильно любил Христа. И не роптать тут надо, а смириться под крепкую руку Божию и благодарить Господа, что Он показал нам воочию, что такое истинная любовь!
