Кассия вынула из шкафчика книгу «Вопросоответов к Фалассию» святого Максима Исповедника и открыла наугад. Удивительным образом, открылся вопрос, где преподобный толковал то самое изречение из Ездры, над которым она только что размышляла! «“Женами” он называет обоживающие добродетели, из коих возникает любовь, соединяющая людей с Богом и друг с другом… – читала игуменья. – А “Истиной” он называет единую и единственную Причину сущих – Начало, Царицу, Силу и Славу их… И, чтобы сказать кратко, словом “жены” третий юноша указывает на любовь как на конец добродетелей – этот конец есть безупречное наслаждение и нераздельное единение с Благом по природе тех, кто сопричаствует Ему. Словом же “Истина” он обозначает конечный Предел всех знаний и самих познающих…»
Она дочитала вопросоответ до конца и закрыла книгу. «Что ж, всё верно! Побеждает высшая из добродетелей – любовь, и через нее все приходят к Богу – тому пределу, дальше которого невозможно идти, потому что в Нем – бесконечность…»
Кассия убрала рукопись в шкаф, достала оттуда свою тетрадь со стихами, открыла и, немного подумав, написала:
Она остановилась в задумчивости, снова обмакнула перо в чернила, еще подумала и не стала писать ничего больше.
– Этого довольно, – прошептала она. – Это верно и в низком смысле, и в высоком… И кто понимает высокий, тот знает, что «всех побеждает Истина». А кто не понимает, тот будет думать не о добродетелях и любви, а о женщинах и страстях. «Ибо всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец»…
После восстановления иконопочитания прошло полгода, и все видели, что дела идут не совсем так, как они рассчитывали, независимо от того, кто каких взглядов придерживался. Извержение из сана иконоборцев действительно стало, как и боялись регенты, огромным потрясением для общества, и, хотя императрица выделила значительную сумму для материальной поддержки лишившихся своих мест клириков, пока они смогут найти себя иные занятия, глухой ропот не утихал. Впрочем, с изверженными из числа монашествующих особых трудностей не возникло: почти все они приняли восстановление икон и остались жить в своих монастырях в чине простых иноков. Не то было с белым духовенством: многие из низложенных занялись частными уроками, кто-то устроился работать при храмах и различных благотворительных заведениях, иные занялись торговлей или земледелием, кое-кто пошел даже на черные работы, – но при этом далеко не все согласились осознать свою вину и покаяться в ереси. Многие надели на себя личину невинных страдальцев и, встречаясь с иконопочитателями на улице, смотрели высокомерно и насмехались над ними, говоря, что они победили «не Божиим содействием и своим благочестием, а из-за поддержки императрицы». Это, в свою очередь, злило православных, потому что им, в сущности, нечего было сказать в ответ…
Удаление от алтарей такого количество духовенства создало большие трудности и для самих православных, в первую очередь для патриарха: нужно было думать о том, кого рукополагать взамен, причем довольно спешно, а кандидатов было не так много, как хотелось бы. Мефодий смотрел прежде всего на православный образ мыслей ставленников, но тут он не избежал попреков со стороны своих же ревнителей, укорявших его в неразборчивости. Более всего недовольства возникло по поводу рукоположения новых епископов. Когда патриарх решил рукоположить Феофана Начертанного в митрополита Никейского, некоторые монахи стали возмущаться, что на такую славную кафедру Мефодий хочет поставить «чужестранца», о котором никому толком не известно, что он из себя представляет… Патриарх решительно пресек эти разговоры, указав, что, во-первых, Феофан вовсе не безвестен среди подвизавшихся за веру, а во-вторых, носит на лице знаки своего исповеднического подвига, и уже их одних было бы достаточно, чтобы показать его достоинство и православность, даже если б о нем не было больше ничего известно. Многие ожидали, что ряд епископских кафедр займут студийские монахи, но этого не произошло: патриарх рукоположил некоторых студитов в священный сан, по просьбе игумена Навкратия, но епископством никого из них не почтил, – это вызвало недовольство как самих студитов, так и их почитателей, которые возмущались «унижением» исповедников, чьи подвиги в свое время воодушевили столь многих на борьбу за православие. Патриарх и тут повел себя жестко, заявив вопрошавшим, что ни перед кем не собирается давать отчета, почему он одних ставит в епископы, а других нет, и заметил:
