В первое воскресенье поста, 11 марта, патриарх со всеми православными клириками, монашествующими и множеством мирян собрались в Великую церковь, неся кресты и иконы, а маленький император с матерью, в сопровождении кувикулариев и синклитиков, со свечами в руках, прошли в храм через Красивые двери и, соединившись с патриархом, вошли в церковь. Когда патриарх с императором помолились в алтаре, Мефодий провозгласил во всеуслышание анафемы иконоборцам и «вечную память» почившим исповедникам иконопочитания, после чего крестный ход вновь покинул храм через центральные двери и, пройдя по двору Святой Софии, вышел через западные врата, называвшиеся Ктенарийскими, и направился к Халкопратийскому храму Богоматери. Трехлетний Михаил был очень серьезен, обеими руками держал перед собой свечу и следил, чтоб она стояла ровно. Императрица шла рядом, и слезы то и дело наворачивались у нее на глаза – но теперь это были слезы радости. Остальные участники крестного хода тоже были взволнованы и воодушевлены: после явленных чудес все уповали на лучшее, и казалось, что для Церкви и государства, наконец, пришла пора мира и благоденствия. Только что свершившееся низложение иконоборческих клириков уже не беспокоило так, как прежде: раз Господь благоволил явить Свою милость, показав, что покойный император прощен, то и дальше, как думалось всем, Он не оставит Своих людей без помощи…
Помолившись в Халкопратии и воздав благодарение Богородице за Ее заступление, все направились к форуму Константина, где патриарх с императором и августой помолились в часовне у подножия колонны, а затем крестный ход прошел по Средней улице до Милия, откуда повернул к Святой Софии. Там все усердно помолились перед вратами, после чего патриарх совершил великий вход, процессия вошла в храм, и началась литургия. Феофила поминали за ней как православного государя. Император с матерью и сестрами, все придворные и множество монахов и мирян приняли святое причастие. По окончании службы патриарх произнес проповедь: еще раз возблагодарив Бога за совершившееся восстановление иконопочитания, он сообщил, что, согласно решению православного собора, отныне ежегодно память этого торжества православия над ересью будет совершаться в Церкви в первое воскресенье Великого поста. Затем Мефодий подробно рассказал о чудесах, удостоверивших прощение покойного государя, и пустился в пространные рассуждения о том, что милосердие Божие, как бы ни было оно велико, проявляется не без оснований, но в том случае, если человек, даже если в чем-то заблуждался при жизни, тем не менее, старался жить по заповедям и творил добрые дела. Напомнив о том, что почивший император был известен своей заботой о безопасности Города, справедливостью и нелицеприятием, милосердием к бедным и нищим и вообще попечением о подданных, патриарх так заключил свое слово:
– И вот, отцы, братия и сестры, воззрев на всё множество благих дел, совершенных государем, Господь услышал наши смиренные молитвы, простил его беззакония против икон и вчинил его с ангелами и святыми, чего и мы можем удостоиться, если будем не просто уповать на милость Божию, но и привлечем ее к себе добрыми делами и исполнением заповедей, данных нам в Евангелии Господом нашим Иисусом Христом, Ему же да будет слава со безначальным Его Отцом и Пресвятым Духом, ныне и присно и во веки веков, аминь!
После литургии во дворце, в триклине Девятнадцати лож, был дан торжественный обед, где присутствовала вся императорская семья, ближайшие родственники, синклитики и кувикуларии, эпарх, стратиги и начальники дворцовой охраны, а также патриарх с епископами и избранными клириками. Феодора выглядела усталой и предоставила говорить застольные речи логофету дрома и эпарху. Большинство сотрапезников ели молча, словно переваривая происшедшие события. В целом обед шел чинно и спокойно – до того момента, когда маленький император, обведя взглядом присутствовавших, вдруг спросил:
– А где владыка Иоанн?
Раздался звон – это кубок, выпавший из рук доместика схол, ударился о тарелку, заливая вином стол. Императрица побледнела и до боли в пальцах стиснула ножку своего кубка. Варда едва не подавился тушеной фасолью, сестры августы испуганно взглянули на патриарха, Сергий Никетиат чуть нахмурился, а Петрона только хмыкнул и осушил до дна кубок. Феоктист в первый момент растерялся, но тут же пришел в себя и, поймав взгляд императрицы, откашлялся и сказал:
– Он удалился от нас на покой, государь, поскольку решил, что довольно уже пробыл в здешней суете, и пожелал окончить свои дни в философском уединении, за книгами и молитвой.
– Значит, он уехал и больше не вернется? – мальчик посмотрел на логофета обиженно.
– Нет, Михаил, – тихо промолвила августа. – Ты ешь лучше, а об этом мы потом поговорим.
