Лизикс и некоторые из иконоборцев, вместе с ним захотевших присоединиться к Церкви – среди них Христодул и еще несколько прежних работников императорской канцелярии, – были приняты в православие во время императорского выхода в день Пятидесятницы. Мефодий действительно решил обставить поторжественнее присоединение одного из влиятельных еретиков, и покаявшихся приняли не просто через проклятие ереси, но и через миропомазание. Присоединившихся облекли в белые одежды, как после крещения, вручили им по горящей свече и торжественно ввели в Великую церковь, где они удостоились причастия Святых Таин вместе с православными. После этого Христодула вновь взяли работать в канцелярию – он не только смирился с тем, что придется работать под начальством Фотия, но даже был отчасти рад этому. Протоасикрит искренне поздравил его с присоединением к Церкви и вообще был очень дружелюбно настроен. Не ожидавший этого Христодул растрогался и, улучив момент, попросил у Фотия прощения за прежние враждебные выпады. Тот лишь улыбнулся и сказал:
– Да и я должен просить у тебя прощения, Христодул, ведь я тогда посмеялся над тобой… Но теперь, как сказал поэт,
Лизиксу тоже предложили место в канцелярии, но он отказался и предпочел оставаться дома, дожидаясь внуков от своих сыновей.
– Наше время прошло, – сказал он с улыбкой Фотию после литургии, – а ваше только начинается. Дай Бог, чтобы вам повезло больше, чем нам!
…После разгрома павликиан, учиненного по настоянию патриарха и по приказу императрицы, несколько тысяч еретиков сбежали к Мелитинскому эмиру Амру. Предводителем их стал Карвей, бывший протомандатор при стратиге Анатолика. Убежденный павликианин, с восстановлением иконопочитания он только еще больше утвердился в своих взглядах: насмехаясь над христианами, Карвей говорил, что они не имеют никаких убеждений, а всегда верят так, как им прикажут свыше. Извержение из сана иконоборческих клириков он воспринял с откровенным злорадством, правда, пожалев, что на их место «нарукоположат других, еще худших». Вывод из всего этого был один: церковная иерархия, священство и обряды суть зло и должны быть отменены… Павликиане вступили в соглашение с арабами, и вскоре Карвей со своими людьми стал делать набеги на ромейские земли, причиняя бывшим сородичам не меньше вреда, чем магометане. Захваченных пленных павликиане частично оставляли себе, а частично продавали арабам, и среди первых же ромеев, попавшихся к ним в Колонии, оказался турмарх Каллист, назначенный туда на службу еще Феофилом. Карвей лично подарил его халифу, а тот предложил турмарху принять ислам и, встретив отказ, заточил в ту же тюрьму в Самарре, где уже шесть лет томились захваченные в Амории ромейские военачальники – все, кроме Аэтия, который был вскоре после захвата Амория казнен вместе с персидским мятежником Бабеком.
Пленные сидели в оковах в мрачной темнице и терпели много лишений. В течение всех этих лет к ним приходили разные люди от халифа и предлагали принять магометанство, но ромеи отказывались. Когда к ним Каллист присоединился, многие из них были уже больны и ослабели от суровых условий тюремной жизни. Пленники обрадовались, увидев единоверца, к тому же прибывшего с родины. Его забросали вопросами о том, что там происходит, и Каллист рассказал о кончине императора, восстановлении иконопочитания и обо всем прочем.
– Значит, все родственники августы тоже возвратились к почитанию икон? – спросил Константин Вавуцик.
– Да, – ответил турмарх, – и твоя супруга тоже, и ее братья и сестры. Госпожа София, как я знаю, все эти годы творила много милостыни и молилась, чтобы Бог дал тебе терпения перенести варварский плен. С тех пор, как Мутасим отказал государю отдать вас за выкуп, она мало надеялась вновь увидеть тебя живым…
