Петрона не зря думал, что в столице нынче «не до философии» – пожалуй, давно уже происходившее в Городе было так далеко от любомудрия, как теперь.
Прошло чуть больше года после перенесения мощей Студийского игумена и его брата-святителя, и монастырь за это время стал местом стечения многочисленных паломников, приезжавших со всех концов Империи поклониться святым останкам исповедников. Нередко у мощей совершались исцеления. Патриарх в годовщину их перенесения побывал в обители и совершил праздничную литургию. Казалось, отношение его со студитами были прекрасными, поэтому то, что произошло всего несколько дней спустя, произвело на всех впечатление внезапного удара молнии или землетрясения: за неделю до начала Великого поста патриарх издал обращение ко всей Церкви, где, вкратце обозрев историю борьбы и победы православия над иконоборчеством, напомнил, что близится тридцатая годовщина изгнания святителя Никифора с Константинопольской кафедры, и подчеркнул, что торжество веры ни после первого, ни после второго всплеска ереси не могло бы состояться, если бы не твердость патриархов Тарасия и Никифора. «Поскольку же, – говорил патриарх, – еще находятся некоторые люди, дерзающие укорять этих доблестных служителей Троицы, пустословя на развращение слышащих, будто великие наши отцы и святители отступали от божественных законов и действовали во вред церковному стаду, то вот, мы ныне полагаем предел этой несмысленной болтовне и предаем анафеме всё, что когда-либо было написано против святых и блаженных отцов наших святейших Тарасия и Никифора, чтобы исполнить заповедь Божию о почитании отцов и заповедь апостольскую о почитании наставников наших, и чтобы не допустить более бесчестия духовных родителей наших, как это в обычае у отцеубийц…» Действительно, анафема на «всё написанное против патриархов Тарасия и Никифора» была не просто принята на созванном Мефодием соборе епископов, но и внесена в текст Синодика для прочтения в первое воскресенье Великого поста в память о торжестве православия.
Мефодий ясно дал понять, что под хулами на патриархов-исповедников он имеет в виду писания студитов, прежде всего игумена Феодора, по делу о венчании экономом Иосифом прелюбодейного брака императора Константина, причем сообщил на соборе, что студиты хранят в монастырской библиотеке несколько памфлетов, написанных Феодором во время разрыва общения с патриархом Никифором, где последний назывался «начальником прелюбодействующих» и подобными словами. Мефодию удалось достать копии этих писаний через монаха из Хорского монастыря, который некоторое время, с позволения игумена Навкратия, переписывал книги в библиотеке Студия.
– Конечно, они уже давно не распространяют эти злочестивые писания, – сказал патриарх на соборе, – но, тем не менее, до сих пор не уничтожили их, и это представляется мне подозрительным. Итак, я почитаю за лучшее предписать всей нашей пастве уничтожить и сжечь таковые хулы на святых отцов-исповедников, если у кого-нибудь они еще сохранились.
Большинство епископов были согласны с патриархом, и никто из них не предполагал, что анафема на сочинения, порицавшие Тарасия и Никифора, выльется в церковную смуту. Предполагал ли это сам Мефодий? Впоследствии многие задавались таким вопросом, и некоторые склонялись к мнению, что патриарх нарочно устроил всё это, чтобы уязвить и «поставить на место» студийских монахов, студиты же заподозрили Мефодия в этом с самого начала. Игумен Навкратий лично явился к патриарху, когда стало известно о принятых анафемах, и выразил недоумение о происшедшем.
– Мы все почитаем святителей Тарасия и Никифора, владыка, но ведь и святые могут допускать ошибки, – сказал игумен.
– Совершенно верно, – ответил патриарх. – И теперь вы должны признать, что святой Феодор тоже ошибся.
– Ты хочешь сказать, святейший, что в той истории ошибался наш отец, а патриархи были во всем правы? – Навкратий никак не ожидал подобного поворота. – Прости меня, но это неправда! И святой Тарасий, и святой Никифор в свое время, примиряясь с нашим отцом, признали, что они не во всём были правы!
