По мере того как силы заключенных слабели, к ним всё чаще приходили агаряне с уговорами принять ислам. Одни призывали узников пожалеть своих родных и друзей, скорбящих на родине об их участи, и говорили, что ромеи могут принять магометанство притворно, чтобы получить свободу, а позже, во время какого-нибудь военного похода, перебежать к своим и вернуться к христианству. Другие сожалели об участи пленников и оплакивали их «неразумие», поскольку они не хотят признать «могущество Аллаха и его пророка», несмотря на то, что столько раз испытали его на себе, терпя жестокие поражения от магометан. Третьи удивлялись, что пленники не хотят предпочесть закону Христа «гораздо более легкий и приятный для исполнения» закон Магомета. Однако узники в ответ осмеивали агарянскую веру, многоженство и ночное обжорство во время поста; указывали, что о Христе в Писании было множество пророческих свидетельств, а о Магомете – ни одного; наконец, говорили, что военные победы не зависят от истинности веры, поскольку когда-то Бог позволил завоевать множество земель идолопоклонникам – персам, потом Александру Македонскому, а затем римлянам…
Когда кто-нибудь из узников начинал унывать, Константин Вавуцик старался утешить собрата по заключению.
– Смотрите, – говорил он, – как долго мы уже тут находимся и в каких ужасных условиях, а ведь мы почти всю прошлую жизнь провели в удовольствиях и удобствах! Разве это не свидетельство явной помощи Божией? Если бы Господь не укрепил нас, как бы мы смогли вынести всё это? Будем же благодарить Его за такой о нас промысел, ведь этими страданиями очищаются все наши прежние грехи!
Наконец, видя, что ромеи не поддаются ни на какие уговоры, халиф – это был сын Мутасима Харун ал-Васик – решил предать их смерти. Некоторые из его советников, правда, предлагали выдать их ромеям за большую сумму золота, но Васик отказался:
– Если мой отец, захвативший этих нечестивцев, не отдал их грекам даже за двести кентинариев золота, то и мне не следует делать этого, тем более, что сейчас за них уже вряд ли столько предложат – кому нужны эти отощавшие больные люди!
Об этом решении узнал Венду, некогда предавший Аморий арабам. Получив от Мутасима пятьсот тысяч дирхемов и отрекшись от христианства, он с тех пор служил при дворе халифа, однако по старой памяти питал симпатию к Константину Вавуцику. Вечером 5 марта Венду пробрался в тюрьму и, подозвав через окошко в двери нотария Константина, некогда служившего у Вавуцика и вместе с ним взятого в плен, тихо сказал:
– Константин, я много лет с любовью относился к твоему господину и даже до сих пор жалею его и хочу ему добра. Я узнал, что халиф собирается завтра казнить всех вас, если вы не примете ислам. Посоветуй твоему господину притворно принять агарянскую веру и сам сделай то же, так вы избавитесь от смерти, а если в душе своей вы не отступите от Христа, Он, думаю, не прогневается за это, ведь вы находитесь в таких тяжких обстоятельствах!
Константин перекрестился и ответил словами псалма:
– Отойди от нас, делатель беззакония!
Венду вздохнул и закрыл окошко. Вавуцик внимательно посмотрел на нотария и спросил:
– Кто призывал тебя к окошку и зачем?
Константин отвел патрикия в сторону и тихо пересказал ему новость. Вавуцик осенил себя крестным знамением и произнес:
– Да будет воля Божия! – и, обратившись ко всем соузникам, сказал: – Братия, пребудем всю эту ночь в молитве!
Узники до рассвета пели псалмы – поскольку никаких книг в заключении они не имели, это были единственные молитвы, которые они могли петь сообща. Многие знали разные псалмы на память, а Феодор Кратер, когда-то бывший священником, но потом сложивший с себя сан и записавшийся в войско, помнил наизусть почти всю Псалтирь и за годы жизни в темнице научил псалмопению всех соузников. Уже перед самым восходом солнца Каллист подошел к Вавуцику и тихонько спросил:
– Нас сегодня убьют, да?
– Да, так сказал Венду Константину этим вечером. Не бойся, господин Каллист, мы должны пребыть верными Христу до конца! Мы много претерпели ради Него, а сегодня наши страдания окончатся.
– Я не боюсь. Я только хотел бы… У меня тут есть икона… – Каллист смущенно умолк.
