Через эти муки Лето проходил изо дня в день, вовсе утратив способность воспринимать реальность. О скуке и однообразии дней он думать позабыл, словно прошлое стёрлось начисто, испарилось, оставляя только настоящее, в котором существовал Хюрем. Омега освещал собственным присутствием тот короткий миг и тот небольшой клочок земли, на которых всецело было сосредоточено внимание Лето, наблюдавшего своё божество неотрывно, и жутко страдающего, стоило тому отдалиться хоть ненадолго, пусть только на десяток шагов.
Это было невыносимо. И, в то же самое время, Лето был готов гореть вот так, пока от него останется пепел, лишь бы бок о бок с Хюремом. Почему же омега продолжает смотреть на него своим стеклянным взглядом, когда его только что обнимал другой? Что бы сделал сам Лето, увидев, что кто-то смеет покуситься на его омегу?
Волна жара окатила альфу.
— Ты не любишь меня? — прошелестело тихо.
Он больше не спрашивал о истинности. Он знал, что Хюрем не станет отвечать. Но вот вопрос, который на самом деле волновал Лето, наконец слетел с губ; ведь истинность была не более чем заверением, что та, другая, половина смотрит в ответ так же упорно, так же пристально, и сердце замирает в груди от чистого эфира любви. Неужели был изъян в том, что происходило между Лето и Хюремом? Неужели, не помня себя, сгорал дотла только Лето, позволяя Хюрему оставаться равнодушным?
Омега смотрел в ответ, и взгляд его скрывали тени освещавших комнату свечей. Время остановилось ненадолго, позволяя моменту разливаться вокруг так долго, как того пожелали бы двое.
— Что значат слова, — так же тихо ответил Хюрем, пока его ладонь скользнула вдоль шеи Лето, плавно, по-змеиному касаясь ключицы и поднимаясь выше. — Пустые обманчивые звуки. — Прикосновение переместилось к уху, вдоль челюсти, большой палец, как и взгляд Хюрема, коснулся нижней губы, заставляя альфу выдохнуть — вокруг становилось жарко. — Тебя касался другой, — руки Хюрема обвили Лето вокруг, напоминая, как обнимал его Виро. — Вот так?
Не так! Совсем не так! — хотелось кричать Лето, но он молчал, тая от прикосновений Хюрема. Он не испытывал подобного, когда на месте Хюрема был Виро. Он не испытывал подобного ни в чьих объятьях, как близко бы ни находился любой другой, как мало бы ни было на Лето одежды. Так, как с Хюремом, не было больше ни с кем.
— То, что ты ощущаешь сейчас, — продолжал сладостную пытку Хюрем, — неужели ты думаешь, что это отклик твоего тела?
Лето не мог не потянуться к нектару, источаемому омегой, касаясь в ответ, стремясь прижаться ближе, уничтожив остатки ненавистного расстояния, смевшего всё ещё разделять их надвое.
— Мне будет плевать на Виро, даже когда он ляжет под тебя, — Хюрем говорил, не отрывая взгляда, — потому что он не коснётся ничего, кроме жалкой оболочки.
Лето сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.
— Что ты хочешь, чтобы я испытывал? — Хюрем приблизился к лицу Лето, позволяя почувствовать собственное дыхание. — Ревность? — протянул он медленно. — Сомнение в том, что я, — чуть развернул лицо, так, чтобы Лето видел его взгляд, — истинный, — произнёс протяжно, гипнотизируя чёрными омутами не меньше, чем томительным словом, — хозяин?
Лето не мог шелохнуться, не просто понимая Хюрема, но чувствуя Это внутри.
— Я прекрасно знаю, что ты принадлежишь мне, и никаких глупых слов ты от меня не услышишь. Не будет ни ревности, ни слёз, — произнёс Хюрем, прекрасно осознавая собственную силу над альфой. — Ни-ко-гда.
В груди у Лето дрожало дыхание. От вызова, от страсти, от безумия в глазах Хюрема. Всем, чего хотел Лето, был Хюрем.
— Ты жесток, — признал он, не боясь зацепить чувства омеги.
— Да, и ты давно знаешь об этом.
Это было правдой. Лето знал Хюрема тем необъяснимым пониманием, которое возникло между ними, стоило приблизиться друг к другу. И, несмотря на то, что говорил Хюрем, слова омеги не показались Лето пустой бравадой и хвастовством. Нет, Хюрему не было никакого дела, кем он родился и какой занимал статус, как не было ему дела до того, что Лето был наследником империи раджанов, тем, кто однажды возглавит Касту и поведёт её в будущее. Хюрем знал, что обладает абсолютной властью над Лето.
— Я хочу знать… — начал альфа, пока молнии потрескивали вокруг; но как бы ни сходили с ума тела, два разума были в не меньшем напряжении от разговора, вспыхнувшего так внезапно, — как долго я буду принадлежать тебе?
Лето не покоробило, что собственным вопросом, он признавал над собой не просто власть, но власть безродного омеги, того, кто родился подчиняться, но не вести.
Это не было глупостью, уловкой или настроением. Всё то же чутьё руководило Лето, как тогда, когда он позволил взять себя. Лето видел, как потемнел взгляд напротив.
— Пока ты дышишь, — выдохнул Хюрем, похожий сейчас на смертоносного духа, обладающего силой отнять жизнь одним намерением.
В этот момент Лето понял, что получил то признание, о котором грезил.
Это и были слова любви.
Для Хюрема.
