Глаза заливало кровью от мелких ран, ватные ноги едва удерживали от неминуемого падения, но меня все же хватило на один сильный, точный удар. Увы, но время для сантиментов прошло. Клинок рубанул по дилетантски подставленной шее и маг безвольно упал на истоптанные плиты.
Оставшиеся противники явно не имели запасного плана и поступили каждый по-своему. Один (наиболее смышленый) быстро отпрыгнул в сторону и затерялся во всеобщей свалке. Второй же решил использовать ещё одну, так или иначе последнюю попытку убрать меня с игровой доски.
С громким скрежетом треснула каменная плита возле ног волшебника. Крупные, тяжелые осколки рванулись в мою сторону, словно рой гигантских ос. Я еле успел пригнуться и все же получил пару жестоких ударов по голове и плечам. Меня зашатало. Что и говорить этот финт был действительно хорош.
Позади послышался рев. Видимо один из снарядов задел скучающего Даминиона. И да простит меня Дамми, сейчас я мог только порадоваться этому событию. Если раньше алый цверг просто развлекался, то теперь им явно овладело не веселье, но гнев.
К тому времени как мое зрение приобрело относительную четкость, Дамми уже успел сократить расстояние отделяющее его от мага до одного удара. И надо признать удар этот вышел гораздо лучше моего. Кривой нож резанул по глазам, полностью шокирую кошмарной болью. Второй удар пришелся прямо в неприкрытое никакими чарами сердце. Волшебник ещё не упал, а Дамми уже рванулся дальше. И уже через несколько секунд его нож вновь нашел жертву.
Арн гор Даминион не знал что такое жалость. То есть не знал в буквальном смысле. В культуре алых цвергов такого понятия просто не существовало. Жизнь для них была потоком бурлящей от ярости крови. Презренной крови врагов, хохочущей крови друзей и своей собственной крови, злой и бессмертной. Крови, которая для алых цвергов была чище ключевой воды.
И сейчас он убивал, не думая о том что, наверное, можно было обойтись гораздо меньшими жертвами. О том, что можно было просто раскидать, запугать, и постараться не заливать пол лишней кровью. О не думал об этом, потому, что для него кровь никогда не бывала лишней.
Еще трое упали под беспощадными ударами цверга, прежде чем лепреконы поняли, что если школа "Троих и каждого" ещё хочет располагать хоть каким-то количеством адептов, то пришло время даже не отступать, а бежать что есть силы, подгоняя себя всеми магическими ветрами.
Прошло не больше минуты, и мы остались стоять в опустевшем коридоре, который теперь предстояло долго очищать от обезображенных смертью тел. Вскоре к нам подошел украшенный свежим фингалом Фарки. Надо отметить, что от Дамми он старался держаться как можно дальше, и мне было сложно его за это винить.
- Да... - чародей с тоской обозрел наполненный смертью коридор. - Признаться не ожидал, что будет так плохо.
- Их последняя дорога была усыпана смехом и серебром, - пробормотал я и почти с сочувствием посмотрел на дергающееся лицо волшебника. Я знал, что, несмотря на буйный характер, маги крайне редко убивали друг друга. Как правило, основным итогом всех многочисленных стычек становились выбитые зубы, переломанные кости и прочие неприятные, но отнюдь не роковые последствия. И сейчас старый пьяница никак не мог понять, готов ли он был заплатить за свой грязный, провонявший переулок подобную цену.
- Когда идешь на войну, будь готов жалеть о победе, - алый цверг флегматично чистил собравшие привычную дань клинки.
23
В школе "Грязной подписи" шла грустная пьянка по случаю недавней победы, больше похожая на средней руки поминки. От души веселились только несколько старых и, по всей видимости, невероятно циничных волшебника. Остальные же пили, словно по традиции и непонятно было за здравие или за упокой.
Дамми не выдержал общей похоронной атмосферы и свалил из школы с благородной целью "найти хоть один достойный кабак в этом занудном городишке". Я же остался, слишком устав для продолжения веселья. Я даже сумел разыскать бутылку более-менее приличного вина и теперь укорачивал с ней время, присев возле мутного окна. Лишь темнота да трубка вклинивались в нашу молчаливую компанию.
На Грандрим наступала безлунная ночь. Она меланхолично заглядывала в окна, бесстрастно смотрела на столь привычные этому городу чудеса, а потом утомленно закрывала глаза и уносилась мыслями далеко, далеко. Туда, где её ждал желанный и недостижимый любовник - рассвет.
Неистовыми волнами на меня накатывала тоска. Она приходила не так часто, чтобы это становилось для меня проблемой, но, увы, и не так редко для того чтобы я о ней забывал. Она приходила и безжалостно клеймила мою полную крови, грязи и смерти жизнь. Она говорила, что мне могло бы светить солнце, но не светит даже луна. Она подливала в и без того полный бокал и заставляла жадно пить, для того, чтобы, провалиться, наконец, в тревожное беспамятство.
- Грустишь, Кас?
