– Детей у них не было… – помыслил вслух дядя Семён. – Егорка – он от первого брака… Кстати, Вася, а как зовут эту старую любовь – у кого ты ночевал?
– Тома.
Все с интересом повернулись к Василию.
– А фамилия? Не Истрина, случайно?
– Спроси, что полегче! – огрызнулся тот. – Что ж они, по-твоему, в постели друг к другу по фамилии обращались?
– А у партнёрши ты, конечно, выяснить не мог! Потом уже, после того как отработали…
Василий крякнул и снова потупился:
– Да понимаешь… Не до того мне было. Стыдуха! Ни разу с таким треском не проваливался! Гастролёр… блин! Статист – и тот бы его лучше отвалял…
– Ну хорошо, а внешне эта Тома что из себя представляет? Рыженькая, худенькая?..
– Н-нет… Дама такая рослая, в теле, волосы – взбитые, цвета пакли… Но не рыжие…
– Бабник узкого профиля, – прокомментировал Арчеда. – Специализировался на одних Тамарах.
– Ребята, вы о чём?
Вопрос Василия остался без ответа.
– Полупалов, в павильон! – скомандовал негромкий голос распорядителя. – Ваш выход…
Дядя Семён и Леонид Витальевич Арчеда сидели у тронутого распадом стола вполоборота к павильону. Сумрачный дядя Семён крутил в пальцах отражение бубнового туза. Леонид Витальевич наблюдал за Егором, который, в свою очередь, наблюдал за тем, что творилось внутри серебристо-серого куба.
Подглядывать за происходящим в павильоне не возбраняется, просто надо уметь это делать. Егор умел. В данный момент он стоял у задней, или – как ещё принято говорить – зеркальной, стороны коробки, погрузив в неё физиономию по самые уши. Нам с вами заметить такого наблюдателя можно, лишь резко припав щекой к зеркалу и направив взгляд почти параллельно отражению стены, на которой оно висит. Но, во-первых, никому в реальном мире не придёт в голову совершить столь странный поступок, а во-вторых, стоит вам приблизиться к стеклу, как соглядатай тут же отпрянет.
Вот если бы он сунул свой любопытный нос в какую-либо из трёх прочих стен – тогда, конечно, другое дело. Однако за подобные штучки, как было сказано выше, наказывают строго.
– Колоду бы обновить… – молвил со вздохом дядя Семён.
– А?.. – отвлёкся Леонид Витальевич.
– Карты, говорю, уже прозрачные… Масть сквозь рубашку просвечивает…
И дядя Семён предъявил ему бубновый туз.
Действительно, масть просвечивала.
– Да, скоро конец картишкам, – с сожалением согласился Арчеда. – Я уже к обслуге обращался…
– И как?
– Говорят, что без оригинала восстановить не смогут. А оригинал – в тумбочке…
– Всё они могут, – проворчал дядя Семён. – Вредничают просто…
Многострадальную эту колоду добыл с благословения старших товарищей три месяца назад всё тот же Егорка. Когда обмывали зеркало, Егоркиному двойнику вздумалось показать карточный фокус. Фокус не удался, колоду немедленно вернули в ящик, а отражение её незаметно оказалось в кармане юного дарования. Однако с тех самых пор заветный ящичек больше не открывался.
– Поёт, что ли?.. – спросил вдруг недоверчиво Арчеда.
Оба прислушались. В самом деле, из ртутно-серой коробки павильона доносился приглушённый, но бодрый голос Василия. Напевалось нечто бравурное, чуть ли не «Прощание славянки».
Распорядитель молчал. Отражаловка, надо полагать, шла без сучка без задоринки: запуганная обслуга работала как часы, и на всём лежал особый свет.
Спустя некоторое время Егор отлип от стенки, явив сидящим у стола свою восторженно ухмыляющуюся физию.
– Чего он там распелся? – полюбопытствовал дядя Семён.
– Перековывается! – глумливо поделился Егорка. – Шторы снял, зеркало протёр! Полы моет…
И снова сунулся мурлом в павильон.
– Ты мне вот что скажи, – повернулся Леонид Витальевич к дяде Семёну. Тёмные глаза его за стёклами очков беспокойно помаргивали. – Как же так вышло, а? Обмывали они зеркало. Предыдущее – разбито при загадочных обстоятельствах. Гостей – трое. Каждый о Василии знает всю подноготную… И хоть бы словом кто обмолвился о жене его или о той же Тамаре! Даже за упокой не выпили. Тебе это странным не кажется?
– Нет… – буркнул дядя Семён, по-прежнему разглядывая отражение бубнового туза. – В доме повешенного о верёвке не говорят…
– Ладно. Допустим… А как тебе нравится поведение этой Томы? Вся в коже, в норке – при свидетелях, средь бела дня хватает прямо на улице грязного опустившегося типа и везёт к себе!
– Стало быть, любит…
– Так любит, что за три месяца ни разу к нему не зашла?
– Она женщина, Лёня, – напомнил дядя Семён. – Ты что, последовательности от неё ждёшь? Увидела, ахнула, мигом всё простила…
– Что простила?
– Откуда я знаю! Меня другое беспокоит. Две Тамары… И с обеими он встречался полгода назад…
– Что ж тут необыкновенного? – Леонид Витальевич привскинул плечи. – Отражал я, помню, одного присяжного поверенного – так тот сразу с тремя Жанеттами амурился…
– Бывает, бывает… – со скрипом согласился дядя Семён. – Только тут ведь ещё, сам говоришь, и развод, и похороны, и разбитое зеркало! Как-то всё больно одно к одному… Нет, Лёня, что-то с этими Тамарами не так. Нутром чую…
Со стороны павильона подошёл разочарованный Егорка.
