– А и вправду! – молвил он наконец, малость охолонув. – Писано: «приходили польские и литовские люди». Может, и не поляки то были, а прихвостни их… Тут ещё как прочесть… Тогда так. Мотайте на ус, чтобы потом промашки не вышло… Идёте сейчас за село – там встречаете меня. А встретивши, принимаетесь пытать, где царь…
– А он где сейчас? – полюбопытствовал кто-то раньше времени.
– Да кто ж его знает! В грамоте сказано – на Костроме.
– В которой грамоте?
– Ну, в той, которой он Богдашку через семь лет пожалует… По совету и прошению матери своей инокини Марфы…
– И никаких других грамот не сохранится?
– Нет. Только эта…
Вовсе озадачились.
– Даже если выпытаем… – растерянно начал один.
– Не выпытаете, – успокоил Сусанин.
– Нет, ну… Кострома-то! Сам помысли! Нешто с нашей ватагой Кострому приступом брать?
– Так ить… – поспешил вмешаться зять Богдашка. – Может, в грамоте-то разумелось – не в самой Костроме. Где-либо под Костромой. Да вот хотя бы в нашем селе, в Домнине… Опять же вотчина их… Шестовых… Романовых…
– А что ж… – подумавши, рёк Сусанин. – Дело говоришь, Богдан… – И взглянул сурово на приведённых. – Како мыслете?
– Како-како… – недовольно бросил тот, что спрашивал про царя. – Да никако! Нелепо выходит…
– Почему нелепо?
– Сам смотри! Ежели их царское величество Михал Фёдорыч на селе, так об этом, почитай, всё село знает… Вот, скажем, замучили мы тебя, ничего не выпытали. И что ж, после этого прочь пойдём? Да это курам на смех! Ты уж мне поверь, мил человек, я в этом толк смыслю – не первый, чай, год разбоем промышляю. Одного запытали – другого начнём пытать. Один не скажет – другой обмолвится. Вот ежели бы, кроме тебя, и спросить было некого…
Нахмурили лбы, призадумались сокрушённо.
– А ну как… – запинаясь, дерзнул подобный литвину, – встретили мы тебя… ну, скажем, возле Деревенек… и велели привести в Домнино, где Михал Фёдорыч… А ты притворно согласился и в такую нас дебрь завёл, откуда и не выбраться… И ни души вокруг… Тут-то мы тебя лютой смерти и предадим!
Замерли, переглянулись.
– Точно! – подхватил бывалый разбойничек. – Только уж не в дебрь, а прямиком в болото. Все там увязнем – и концы в воду!
– Погодь! – оторопело приказал Сусанин. – А люди что потом скажут? Скажут ведь: сам заблудился, старый хрыч…
Вновь закручинились. Скажут, ох скажут… У нас ведь народ такой – без охальных баек не живёт.
Но ведь другого-то ничего и не придумаешь!
– Эх!.. – крякнул Иван, встал, подпоясался, шапку нахлобучил. – Стало быть, такая уж у меня судьба… Ну что, други? Пошли царя спасать.
– Батюшка! – спохватился тут зять Богдашка. – Да ежели тебя убьют, а сами утопнут, откуда ж я обо всём об этом узнаю-то?
Но будущие душегубцы пёрли уже ватагой в сени. Последним шёл тесть. На пороге обернулся.
– А голова на что? – сурово напомнил он. – Ну, скажешь, послал-де я тебя тайком в Домнино – царя предупредить… чтоб поглубже спрятался… А чего не докумекаешь – то историки домыслят.
– Так а что ж мне через семь лет матушке государыне в челобитной писать?..
– Пожалостнее что-нибудь… Ты, главное, не суетись. Всё равно челобитная твоя потом потеряется… – Тень обречённости легла на чело будущего мученика – вздохнул, опечалился. – Эх, зятёк… Давай попрощаемся, что ли…
Умирать никому не хотелось. Но не лишать же грядущую Россию баллады Рылеева и оперы Глинки!
В погребе было темно и сыро. Ныли старые раны, но красный комиссар товарищ Сервис этого не замечал, поскольку новые ныли куда сильнее.
Третий день допрашивал его штабс-капитан Благолепов, рафинированный садист, сволочь золотопогонная, ещё и с моноклем. Всего истерзал, зверюга. А сегодня, надо полагать, поведут на расстрел. Что ж, пусть ведут! Пусть посмотрят, как умирают коммунисты. За идею. За правое дело. Товарищ Сервис в своё время ссылку прошёл, тюрьму, каторгу… Уж он-то сумеет выкрикнуть напоследок в белые от бессильной ненависти эксплуататорские зенки: «Да здравствует мировая революция!»
Со скрипом и стуком откинулась тяжёлая крышка погреба. Болезненно прищурившись, узник взглянул вверх, на квадрат тусклого света, показавшегося в кромешной тьме нестерпимо ярким. Обозначились в нём две головы в плоских белогвардейских фуражках.
– Вылазь, краснопузый…
Покряхтывая от боли в сломанных на допросе рёбрах, товарищ Сервис кое-как вскарабкался по приставной лесенке и, подталкиваемый прикладами, проковылял в горницу с липкими от пролетарской крови полами. Нарочно, видать, не моют. Чтоб страшнее было.
Странно, однако бледное измождённое лицо штабс-капитана Благолепова показалось ему на сей раз несколько смущённым.
– Соблаговолите сесть, товарищ комиссар…
– Гусь свинье не товарищ, – буркнул тот и сел на табурет, хотя после такого ответа можно было бы и не садиться – сейчас собьют на пол и примутся топтать.
Но вместо ожидаемого удара в ухо последовало нечто странное: штабс-капитан вздёрнул бровь, уронил при этом из глаза монокль и, кажется, сам того не заметил – настолько был чем-то впечатлён.
