Теперь-то она поняла! Дело не в купальнике! Проблема не в нем, как ей всегда казалось. Не купальник всё портил, а треклятая шапочка! Этот чертов ремешок под подбородком, от которого на коже оставался след. Плоть сдавала уже тогда и начинала провисать. Старость наступала рано. В сущности, с рождения. Теперь уже неважно – поезд ушел. Ну и черт с ним. Плевать. Покурить бы сейчас. Подайте сюда раковые палочки! Отец всегда повторял: завтра будет лучше. А потом взял и умер. Последние десять лет дались тяжко. Следующая десятка станет сплошным кошмаром. Как всё достало. Достало даже чувство – что всё достало. У других хотя бы мужья есть, дети или воспоминания. У нее же нет ничего, ничего, кроме славы, пропади она пропадом, и вонючих денег, которые стали ее проклятием: помнится, в какой-то из апрельских понедельников она вдруг поняла, что ей не обязательно идти на работу, нет надобности появляться в офисе или коряжиться в пыльной студии в Калвер-Сити – что ей вообще никуда не нужно. Правда заключалась в том, что жизнь кончилась. Женщина с великим прошлым – да ничего подобного! Женщина без будущего – вот это про нее! Лодка без весел, всегда одна. Бедная малышка Гарбо! Безнадежный случай. Не муза, а брошенная собака, которая изо дня в день рыскала по городской клоаке – Манхэттену, где воняло отбросами уже в апреле. А куда прикажете податься? Весь мир знал ее лицо. В рыбацкой шляпе или закутанная в длинное, до пят, пальто из тюленьей шкуры – не имело значения, рано или поздно ее узнавали. Стервятники кружили повсюду. Всё только вопрос времени. Нет, какое счастье, что это кино закончилось. Что была поставлена точка. Рано или поздно наступает момент, когда можешь больше проиграть, чем выиграть. Она работала на износ. Времени на себя не тратила. Зато теперь оно появилось, море времени, вот только не ясно, что с ним делать. Утопиться в Ист-Ривер не больно тянет, – слишком грязно. Многие женщины в ее положении теряли рассудок. Увы, она не из них. У нее только здоровье расстроилось. А что, если всё-таки рассудок, причем давно, просто она пока не заметила? Что, если она вообще мертва? Мертва уже много лет, кто знает. Да и была ли молодость? Ничего такого не припоминалось. Да и не удивительно. Она никогда ничего не помнила. Но постоянно испытывала ощущение, что всё уже видела и пережила: горы писем, зуд прожекторов, свет вспышек – всю эту ничтожную возню. Лос-Анджелес – беспросветный кошмар, от начала до конца. Скучнее места нет на свете. Проклятый город без тротуаров! Боже мой! Сколько раз она просила отвезти ее в Санта-Барбару – а ведь это без малого пять часов – чтобы просто пройтись, но, сделав пару шагов, понимала, что и там негде приткнуться и выпить хотя бы чаю. Стервятники повсюду творили свое грязное дело. А ей хотелось только одного: чтобы ее оставили в покое. Почему она не окружена заботой – как так получилось? Почему без мужа, без детей? Все, кого она любила, умерли. Все, кто ею восхищался, уже стары. Как и она. Надо было последовать примеру Мура. Всё продать и кануть с концами. Не обязательно на юг. Вернувшись, он подписал себе приговор. Грузовик по встречной, жизнь под откос. Ведь, кроме него, все целы: шофер и сидевший за рулем маленький филиппинец. Овчарка сбежала. Наверное, по сей день рыскает в долине. Прекрасный затылок Мура раздавлен всмятку. Потом, когда он лежал в похоронном зале, ничего такого уже не было видно: серый костюм, лицо, исполненное благородной надменности и размалеванное точно у старого берлинского гомика. Расфуфыренный труп, тощий как щепка, обложенный крестами и венками из гардений. Здесь даже покойников гримировали так, словно готовили их к съемкам в «Техниколоре». Повсюду в беспорядке стояли садовые стулья с подушками из лощеного ситца, на которые никто и не думал садиться. Пришло-то на похороны – полтора человека. Последние соратники. Еще обсуждался вопрос: в огонь или в землю. Даже тут ей не хватило решительности. Ах, если б перевести стрелки часов назад, она бы дорого за это дала. И уж тогда бы свой шанс не упустила, непременно выскочила бы замуж или снялась в новой роли! Ведь хотела же! Помнится, и в кинопробах участвовала. На студии в Ла-Бреа, если память не изменяет, – наговорила какой-то текст, очень даже мило, в волосах искусственный ветер. Разве не млели все они от восторга? Джеймс еще тогда сказал: «Мисс Гарбо, вы и сейчас самая красивая женщина в мире». Ведь он не шутил. Не так уж давно было дело. Года два назад или три. Будто вчера. Какой сюжет они завернули? Ах да, несчастная в любви герцогиня подается в монашки. Плевать! Она сама жила как монашка. Хотя, если честно, с Сесилом они крутили славно. Правда, и объяснение тому простое – гомосексуалы лучшие любовники. Он тянул ее за волосы, пока не становилось больно, – разве такое забудешь. Иногда он действительно знал, что ей нужно, – вот и весь секрет. Она тогда чуть не сдалась. Была готова ухватиться за самую никчемную роль. Из кожи вон лезла, даже качала руки. Но увы, когда казалось, что вот-вот начнется новая жизнь, непременно что-нибудь мешало. Точно заклятие! Шлее все уши прожужжал: дескать, с ней как с Дузе. Та тоже одиннадцать лет провела в затворничестве, а потом вернулась на сцену. И срывала триумфы, несравнимые с прежними. Что за год на дворе? 1952. Черт подери, одиннадцать лет прошло. Одиннадцать гребаных лет назад ее увидели в бассейне, весь мир тогда потешался. А сейчас, кто она сейчас? Женщина, которой нечего надеть. Безработная актриса. Живое ископаемое. Призрак ночи, который блуждает средь бела дня по центру Манхэттена в надежде найти кашемировый свитер – чтоб непременно цвета пепельной розы – найти более-менее осмысленное занятие! Зомби, заживо погребенный в ущельях прямых и наводящих уныние улиц, застроенных высотными зданиями из красного кирпича. Чего только она не перепробовала! Астрологию, теософию, даже к психоанализу обращалась – к самому доктору Грэсбергу, единственному шведу на весь Западный Голливуд. Через пару недель тот заявил, что у нее нарциссическое расстройство личности. Какое выдающееся открытие! Выйдя от него, она увидела над хайвеем плакат со своим изображением – размеров нечеловеческих. Как тут не заработать расстройство? Больше она у этого дьявола не появлялась. Да и с самого начала не больно-то хотела отдавать свою душу на разделку. Сесил, правда, сильно сомневался, что у нее вообще есть душа. Наверно, он даже прав. Может, она и впрямь дурной человек. Да, так и есть: дурной человек с дурными манерами. Тут уж ничего не попишешь. Неужто он в самом деле воображал, что она согласится на роль его жены. Предложение было стоящее. Последнее в ее жизни. Теперь уже поезд ушел навсегда. Когда она состарилась? Вряд ли так уж давно. В какой момент началось это чертово старение? Когда с приходом весны она впервые ощутила щенячий восторг. Прежде весна не действовала на нее. Только по зиме она тосковала. Во дворе ее апартаментов на бульваре Сан-Висенте одиноко стояло иссохшее мертвое дерево, ее зимнее дерево. Сколько раз воображала она, что это наступившие холода сорвали с него листья, что скоро посыплет снег и накроет его голые ветви. Но снег, ясное дело, не выпадал. Да и откуда ему взяться? В сирой-то Калифорнии! Небо посылало на эти земли только дождь, который начинался после Рождества и струил до тех пор, пока не затопляло каньон. Всё можно забыть: родителей, язык, национальность, но только не климат, в котором прошло твое детство. Хотя и здесь кое-что имелось: цветение роз в апреле, сладковатый аромат померанца, промозглые, туманные дни на Мэбери-роуд, утренний пляж, единственное место для прогулок. В конце концов все ее попытки сбежать провалились из-за климата. Но только полюбуйтесь, где она бросила якорь?! В городе, насквозь провонявшем формальдегидом, потом и мусором. Она приехала сюда в первый раз еще совсем юной. Стояло лето, такое знойное, что из дома лучше не выходить. Думала, отдаст богу душу. Ночь напролет во дворе прессовали отходы, она глаз не сомкнула. Просто лежала и слушала, как омерзительно чмокала адова машина, как завывали пожарные сирены, гудели авто, – внимала всему этому шуму, который расшатывал нервы. Хотелось утопиться, до жути, но в номере не нашлось места даже для ванны. А что сейчас? Сейчас этот город, эта дыра, стал ей домом, последним, других не было. Она не умерла. Мертвых насморк не мучает, такое даже ей под силу скумекать. Нет, она жива. Пока еще жива. В том-то и проблема. Значит, Калифорния. Или все-таки Европа? Вариант остаться здесь не обсуждается. Лучше начать с малого, для разминки. Но всё по порядку. Сперва домой, поставить чайник, набрать Джейн, помыть голову. Потом можно и в Калифорнию. С заездом в Палм-Спрингс. А летом в Европу. Говорят, Ницца удивительно прелестный островок.
