Неописуемое чувство – сознавать, что делаешь благое дело, избавляя мир от артефактов, которые – в силу заложенной в них непростительной ошибки – не удостаивали Луну, родимое наше отечество, ни единым упоминанием – пусть даже извращенным, метафорическим, в духе романтиков и пришедших им на смену многочисленных подражателей. Всё, что в диком безумстве новых порядков удивительным образом сумело сохранить целостность и притом отвечало строгим требованиям моего отбора, всё находило место в Лунарии. В святая святых – вавилонский Канон затмений, написанные тушью розово-красные протуберанцы из альбома японских рисунков, странная – еще времен немого – кинокартина под названием «Первые люди на Луне», механические куранты с Селеной, верхом на позолоченном кентавре, оригинал трактата Галилея «Звездный вестник», в котором автор сравнивает форму лунного кратера с родной моей Богемией, а также несметные горы лунного камня, вновь вернувшегося к нам после многотрудных переговоров, в ходе которых по ключевым пунктам был достигнут прогресс да еще успешно пересмотрены условия возврата. Словом, всё вроде бы устроилось и шло превосходно, пока работало мое предписание – весьма, как я считал, прозорливое; однако потом упомянуть Луну стало недостаточно, нужны были внятные заявления, ведь даже в самых эффектных теориях издревле крылся один изъян: в Луне искали только Землю, ее недоразвитый образ, ущербного уродца-близнеца, чудом выжившего в незапамятной катастрофе, что привело в итоге к зарождению жизни: тогда совсем еще юная Земля столкнулась с безымянной планетой, и в результате мощного этого столкновения от нее откололся кусок, который, выйдя на собственную орбиту, стал ее спутником, – запоздалая, неудавшаяся копия, слепое зеркало, остывшая звезда.
Ах, почему не умерил я хоть малость безумное свое рвение! Во время очередной ревизии фонда между небесным диском из Небры и одним из первых рельефов лунных гор, изготовленным из воска супругой гофрата Витте, мне на глаза попался конволют селенографий, на которых я – к безмолвному ужасу – разглядел выведенную чужой рукой монограмму своего имени. Должно быть, так чувствовал себя Кеплер, когда лицом к лицу столкнулся во сне со своим демоном. Во мне также пробудились эмоции самые смешанные – а я-то думал, что оставил всё на Земле; рисунки, свидетельствовавшие скорее о прилежании, чем о таланте, вновь открыли моим глазам обожаемые горные формации, вблизи не производившие того ошеломительного потрясения, какое мне доводилось испытывать во время наблюдений издалека, которым были посвящены лучшие годы моей земной жизни. Из-под завесы забвения снова выступил тот благословенный час после полудня, даривший – благодаря отраженному от Земли вторичному свету – редкую возможность увидеть нынешнее свое поприще с неосвещенной стороны и графически его запечатлеть: ослепительный Аристарх, темные очертания Моря Влажности, черно-серый Гримальди, – упоенный нахлынувшими из безмятежной дремоты картинами прошлого, я вдруг ощутил давно угасший порыв, что когда-то завел меня в эти дали, в лабиринт из беспросветных пещер и запутанных, шероховатых трактов, где предмет безграничного моего восхищения – теперь это уже неопровержимо – сделался частью будничных хлопот, а лучезарное будущее растаяло и обернулось неприступным прошлым. Вокруг меня простиралось только настоящее, нежный цветок мгновения, но и оно норовило ускользнуть.
На пике своей деятельности я – наивно воображавший себя полноправным обладателем бесценных сокровищ, от которых веяло былыми радостями и недавними страстями, – стал чувствительным как обнаженный нерв. Плоть, казалось бы еще недавно служившая мне защитой, как некогда материнское лоно, эта плоть в одночасье остыла, исчезли высокие помыслы; внутри всё отчаянно противилось, я больше не желал подобно Сизифу упорно и бессмысленно тянуть прежнюю лямку, ибо никакие изощренные методы будущего не могли утаить истину, понятую мною, увы, только сейчас: Луна – как всякий архив – не место спасения, но безоглядного истребления, живодерня Земли; и ясно осознавая, что даже лунарию, плоду бесхитростного моего труда, из-за неслыханных по своей строгости и всё более изощренных предписаний грозит неминуемое уничтожение, я решил собственноручно положить конец тому, что рано или поздно должно было случиться.
