В «Неистовом Роланде», как известно, Ариосто запустил в мир слух о том, что всё потерянное в земных пределах попадает к нам сюда, на Луну; идея эта почти дословно заимствована у Альберти, который, в свою очередь, услышал ее в Падуе, от одной тронувшейся умом прачки. Воистину впадают в крайность все трое, полагая, что обретут в удивительном мире всё то, что являлось предметом их тайной тоски: дни, прожитые впустую, погибшие империи, утихшие страсти и оставленные без ответа мольбы.
Действие центробежных сил на самом деле прямо противоположное – то не земной шар удерживает Луну на орбите, но Луна не дает сойти Земле с ее пути, а потому достойна называться планетой-матерью и, разумеется, архимедовой точкой, с помощью которой есть шансы перевернуть мир. Земля – ничто, но Луна – безмолвное, запятнанное известью зеркало, в жалком и, как принято считать, подчиненном положении, Луна – это всё; рано или поздно космическая страница будет перевернута, после чего доминантную роль в зыбкой системе станет играть Спутник, как, собственно, негласно играл уже с самого начала. Ведь это работник неизменно заключает договор с господином, а не наоборот, как не раз убеждался я на собственном опыте, будучи посредником между челядью и князем.
Мое переселение совпало по времени с первыми скромными опытами физиолога Майера, доказавшими, что движение и тепло лишь только разные проявления одной и той же силы, а следовательно, энергия по природе своей едва ли конечна. Закон ее сохранения помогает предотвратить потери и с незапамятных времен почитается на Луне как заповедь, он регулирует отношения между двумя светилами во всей их полноте и гласит: всякая вещь, достигнув здешних берегов, с лица Земли исчезает и после отбора независимой комиссии – беспристрастного, но не подчиненного никакой логике – находит дорогу в сей переходный мир и так оказывается в архиве, где отменены законы гравитации и извечное деление на живое и мертвое.
Увы, недолго длился фазис, когда в хранилище попадала любая вещь, но то было блистательное, хоть и давно прошедшее время. Если верить устным преданиям, дошедшим – невзирая на запреты – до наших дней, в здешних закромах лежали камни ольмеков, глиняная модель критского лабиринта из мастерской Дедала; ваза с изображением гибристики – аргосского праздника, посвященного служительнице муз Телесилле, во время которого женщины обыкновенно одевались в мужские одежды, а мужчины в женские; великолепный нос Большого сфинкса из Гизы; уже второй арабский перевод «Альмагеста», – свиток длиной двести двадцать футов, исписанный золотыми буквами, а также трагедия Еврипида «Полиид», где словно пробивают мрачную завесу забвения строки: «Кто знает, быть может, наша жизнь лишь смерть, а смерть начало жизни» – точнее, на мой взгляд, не выразить то, ради чего мы избраны или к чему приговорены; еще полдюжины атомных бомб, законсервированных в гренландских льдах; миниатюрное распятие из парасфеноида, извлеченного из лягушачьего черепа; целая серия дошедших до нас, но совершенно разнящихся списков книги «Тайная тайн»; искусно выполненный Симоне Мартини портрет Лауры де Нов, боготворимой Петраркой, который лишь подтверждал, сколь надменна на самом деле красота, бесчисленное множество раз воспетая в стихах; причудливые кодексы майя, которые умели прочесть только священнослужители, но кроме них – никто, а также на удивление внушительное собрание трудов, созданных женщинами, – названия этих творений я, к прискорбному своему сожалению, запамятовал.
За славной эрой последовала неопределенность, когда все хлопоты по отбору и сохранению архивных материалов лежали на плечах избранных; и хотя в рядах их находилось несколько замечательных мнемоников – услышав призыв, трудно было не податься в лунные сферы, – позже им пришлось уступить место не менее замечательным умельцам забывать, поскольку в ответственных кругах созрела убежденность, что те управятся с потоком новых поступлений еще более искусно.
Всё было почти как на Земле: каждое новое поколение производило очередную сортировку накопленных богатств, каждый новый правитель насаждал свою систему взглядов, и если на каком-то этапе практическая деятельность затихала, теория, напротив, – переживала триумфальный подъем. Периоды беспредельной халатности сменялись полосами избыточного радения обо всём, а в частых приговорках – дескать, и в то и в другое время достигнуто было многое, но еще больше оказалось упущено – никто не думал о нехватке места, не такой уж тривиальной, если речь идет об архиве, который сталкивается с ней со дня своего основания и разрешить которую не сумела ни одна надуманная система, учитывая, что здешние площади весьма скромны и лишь немногим превышают размеры Российской империи на пике экспансии.
