— Нет! Не все немцы нацисты! — продолжала настаивать я, чувствуя, как теряю землю из-под ног. Аньке всегда удавалось подавлять меня своим мнением только лишь потому, что она старше. И во время того нашего спора я ощущала себя иголкой в стоге сена. — Как же фрау Шульц? Она заботилась обо мне! А Амалия… она ведь хорошо к тебе относилась…
— Ну, как хорошо… скорее делала вид, что меня не существует, — сестра отстраненно махнула рукой, нахмурив брови. — Дура ты, Катька! Ты что не понимаешь? Он специально тебя охмурил! Чтобы, когда наши придут, сказать, что он весь такой благородный тебя спас… и меня заодно. И вообще вы любите друг друга и жить друг без друга не можете… Таков его план?
— Нет! Нет! Прекрати! — в отчаянии воскликнула я сквозь слезы. Сердце болезненно кольнуло в груди от ее горьких слов. — Я думала… думала, ты поймешь меня… Поймешь и поддержишь! А ты… ты…
— Думаешь, мамка бы одобрила? — спросила Аня, взглянув на меня с неким подозрением. Голубые глаза сосредоточенно насторожились. — Да для нее бы тебя уже не существовало как дочери!
Я едва ли не задохнулась от возмущения, когда она упомянула мать. Поэтому ответила не сразу, выдержав недолгую паузу. А после нервно сглотнула и обиженно шмыгнула носом.
— Она всю жизнь меня осуждала, а тебя лишь восхваляла и подбадривала! Я любила ее, как любое дитя мать свою любит… но и слез из-за нее пролила немало!
Обида, злость, отсутствие поддержки, непонимание и неприятие происходящего вырвались с уст и превратились в те страшные слова. Глаза Аньки от удивления округлились, но всего лишь на миг. Затем она громко и часто-часто задышала, ноздри расширились, а грудная клетка начала нервозно вздыматься.
— Ну и дура ты! Я думала ты повзрослела, а ты осталась все той же обиженной девочкой. Как? Ну как тебя угораздило полюбить фашиста?! Ты представляешь какой это позор для нашей семьи?! Ах, постой… — сестра театрально задумалась, а после продолжила. — У нас же с тобой и семьи-то не осталось! А все из-за кого? Из-за фашистов этих проклятых! Или ты позабыла кто мамку нашу убил? Забыла из-за кого Ванька наш сейчас под Ленинградом лежит?!
— Не забыла я! Не забыла! Как же можно забыть такое! — обиженно прокричала я в слезах. От слабости, внезапно накатившей, я обессиленно рухнула на кровать. — Да только нельзя по одному человеку судить обо всем народе! И среди наших предателей много! Ты вспомни, сколько мужиков в полицаи ушли, как только деревню нашу оккупировали! Позабыла уже? Позабыла, как мы всех их чуть ли не с пеленок знали… на свадьбах их гуляли? И что теперь, мы в каждом русском, украинце и белорусе должны предателя видеть?!
Как только я высказалась, меня тут же одолел приступ мокрого кашля. Но Анька и вовсе не обратила на это внимания, и упорно продолжила настаивать на своем.
— Дура! Не сравнивай, то другое совсем! Не полицаи на нас напали в сорок первом, а немцы! Повзрослей уже, наконец, Катька! Не друзья они нам… Ты пойми, я же добра тебе желаю. Хочу уберечь тебя от горя. Хочу, чтобы мы с тобой прежней жизнью зажили, на родину вернулись целехонькие… — сестра замолчала, нервно запустив руку в светло-русые волосы, собранные в тугую косу. А затем подошла к окну и мрачно добавила. — Бежать нам с тобой отсюда надо. Бежать, пока война не кончилась…
— Бежать?! — изумленно воскликнула я, поборов кашель. — Но куда? И почему не после окончания войны?
Анька тут же подорвалась с места и кинулась к кровати. Ее глаза быстро-быстро бегали по моему бледному растерянному лицу, а ладони решительно накрыли мои.
— Катька, ну соображай хоть немного! Если вернемся на родину уже после окончания войны — нас во враги народа запишут, по лагерям затаскают и до конца жизни покоя не дадут. Не думаю, что ты хочешь в лагерях сгнить. Нам обоим с тобой той проклятой прачечной хватило. А вернемся домой еще до окончания, сможем притвориться обычными местными жителями, которые всю войну в оккупации просидели… Я у полковника того взяла кое-что, когда он в спешке уехал… Шкатулку с драгоценными украшениями его жены, да большой кулек с ее шелковыми платками… На дорогу должно хватить, будем обменивать на еду, ночлег, билеты, да на попутки.
— Ты что… ты украла у Амалии?! — обескураженно спросила я, пытаясь вскочить на ноги, но сестра с силой заставила сесть обратно. — Анька, так же нельзя!
— Катюша, я о нас же забочусь, — спокойно заверила она. — Понятное дело, что в обычной жизни я бы не опустилась до воровства… Но сама подумай, кому они в пустой квартире теперь пригодятся? А нам могут жизнь спасти в прямом смысле! — в какой-то момент сестра с подозрением сощурила веки. — Или тебе понравилось во дворцах жить, да платья дорогие таскать?! Только не говори, что замуж за немца вздумала идти! Что люди о нас подумают? Катенька, у нас что своих бравых офицеров не осталось? Найдешь ты еще любовь свою! Они все после войны служивые, с орденами, через огонь и воду прошедшие!
— Господи… что же… — я громко всхлипнула, запинаясь на каждом слове, не в силах даже завершить предложение. — Как же…
