– А то. Но, в общем, великодушие имеет последствия. На бордах прошёл-таки про нас громкий слух… причём такой, специфический. Конкретно – что с нашей помощью можно расследовать преступления, с которыми не справилась полиция. Ну, понимаете, да? Допустим, нет фоторобота – или его просто не хватает, камеры наблюдения всё-таки снимают в так себе качестве. А наши специалисты – то есть вы – вполне можете разглядеть в толпе… ну, скажем, мошенника, скрывающегося с места преступления. По языку тела, по походке – эфемерным маркерам, которые чёрта лысого получится описать формально, а люди чувствуют и вычленяют. В целом, – крякнул он, – логика тех, кто распускает слухи, понятна. Мы ведь действительно занимаемся поиском таких маркеров.
– И действительно можем помочь?
– Ну… вообще говоря, да. Работа с большими массивами данных – штука в целом надёжная. Каждое видео, которое посмотрите вы, потом перепроверит ещё десяток людей, и суждение выносится, только если вы все сходитесь… как по мне, это будет понадёжнее бабки-свидетельницы, которой что-нибудь там померещилось из окна. То есть да, повторю, я понимаю, почему кто-то решил, что нас можно использовать как детективное агентство. И хоть мы стараемся охранять личные данные сотрудников, сами понимаете – такое время… короче, Юлия Николаевна просила меня предупредить, что с вами может выйти на связь какой-нибудь пострадавший… от чего-нибудь… и попросить помощи. Так вот: не помогайте!
Не то чтобы Тульин рвался в добрые самаритяне, но от последней фразы всё равно как-то опешил.
– Но вы же сказали, что мы можем…
– Можем. Но не будем, – ответили ему из-за спины.
Тульин обернулся. Юлия Николаевна Гамаева, генеральный директор ID BARDO, улыбнулась ему так, как умела только она и люди из рекламы: одновременно приветливо и абсолютно равнодушно.
Собранные волосы, но клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Портативный энцефалометр на шее, но длинные ногти, как нельзя медицинским работникам.
И не офисный служащий, и не врач, а чёрт разбери что.
В BARDO все выглядели так, будто собрались на случайные посиделки.
– Здравствуйте, – сказал Тульин.
Гамаева коротко кивнула.
– Во-первых, технологии BARDO – экспериментальные, и ничего из наших наработок не будет иметь веса в суде. Во-вторых же… а мы и не хотим, чтобы оно этот вес имело. Потому что для этого законотворцам, чиновникам и просто широкой общественности потребуется глубоко забраться в нашу деятельность и начать в ней ковыряться. Писать про нас законы, которых сейчас нет. Совершенно ни к чему привлекать лишнее внимание. Поэтому, – с несвойственным ей нажимом продолжила Гамаева, – если кто-нибудь обратится к вам за помощью – в поиске преступника, вообще кого-то в толпе, вы откажете. Даже если мотивация просителя будет достойной, а ситуация печальной. – Она расслабила плечи. – Поверьте, я отлично понимаю вашу тягу к справедливости. Я – отлично понимаю. Но и вы ведь понимаете. Не стоит.
Гамаева, видимо, услышала лишь обрывок их разговора с Сунагой. Услышала как-то по-своему: Тульин ведь не говорил ни о какой справедливости. И не думал.
Он сейчас вообще ни о чём не думал.
Где-то он читал, что разумность наша – это в целом иллюзия, а человек восемьдесят процентов жизни проводит на автопилоте, не включая голову. Кто работает в BARDO – тот и все девяносто пять.
Тульин – девяносто восемь.
В общем, и мысли такой не было, что кто-то может заподозрить у него обострённое чувство справедливости, жажду помочь ближнему и, супергеройской маской нацепив видеокапюшон, отыскать в толпе сбежавшего преступника. До слов Гамаевой он не проводил параллелей.
А теперь провёл, и его прошибло жаром.
Да уж, что может быть отвратительней с её стороны: заподозрить в нём альтруизм и готовность кому-то помогать. Как объяснишь хотя бы тому же Сунаге, почему от этого так корёжит?
Никак. Поэтому Тульин ничего не ответил, вместо этого раздражённо сунув пальто в шкаф – в такси он, разумеется, его не надевал, так и нёс в руках от самого дома. Свободных вешалок не было, и повесить пальто пришлось поверх серебристой школьничьей куртки.
– Законы… ну да, законы, – сердито бросил он, потому что совсем уж промолчать как-то не получилось. – Вот, например, нанимать детей они не мешают.
– Не мешают, – пожал плечами Сунага. – Возраст полноценной работоспособности давно стал ниже возраста согласия, об этом только ленивый не шутил. И потом, это же не дети. Старшеклассники.
– Взрослые и самостоятельные пятнадцатилетние люди. Или сколько там? Шестнадцати?
