Она показала рукой на маленькую часовню Сен-Мартен, прижавшуюся к огромному донжону Кудрэ, ту самую, в которой часто слушала мессу и молилась, когда жила в замке после падения Ла Тремуйля. Она любила этот маленький уютный храм, где когда-то молилась Жанна д'Арк. Молитва для Жанны была как освежающее омовение, высшее противоядие от отчаяния и боли. Она выходила из храма сильной, радостной и просветленной. И Катрин подумала, что Бог, может быть, услышит ее лучше, если она обратится к Нему в том месте, откуда та, которую Он послал, говорила с Ним раньше.
Умирающее солнце пронизывало витраж на портале и усеивало прекрасный анжуйский свод ярко-красными пятнами. Под его лучами маленький каменный алтарь и запрестольное позолоченное украшение часовни светились очень празднично.
Но красота часовни, которая всегда действовала как бальзам на Катрин, сегодня была бессильна вылечить ее уязвленное сердце и смягчить разочарование. Она столько надежд возлагала на короля, проявлявшего до сих пор к ней внимание и доброту. Она была предана ему всей душой. Не он всегда оставался игрушкой в руках фаворитов.
Теперь это была фаворитка, которая, без сомнения, окажется достойной ее предшественников — Жиака или Ла Тремуйля.
Прибыв в замок, Катрин подумала о том, что надо будет зайти в часовню Сен-Мартен после аудиенции, чтобы воздать Богу за оказанную милость… А вот теперь она пришла сюда в отчаянии, чтобы в тишине решить, куда ехать: в Париж или возвратиться в Овернь, где она могла бы присоединиться к Арно в его мятеже.
Выбрать! Однако… так ли это нужно? Не было сил снова умолять и унижаться… Стоя на коленях у подножия колонны, прижавшись лбом к столику для причастий, она плакала, слепая и глухая ко всему, когда вдруг чья-то рука опустилась на ее плечо и чистый голос произнес:
— Молиться — это хорошо… но зачем так плакать?
Быстро выпрямившись с непроизвольно забившимся сердцем, она увидела лицо стоявшего перед ней подростка. Он немного изменился со времени их последней встречи четыре года назад, но не настолько, чтобы она не узнала дофина Людовика.
Принцу должно было быть лет четырнадцать. Он вырос, но был такой же худой, сутулый, с костлявыми и сильными плечами, с желтоватой кожей и черными прямыми волосами. Черты лица, правда, стали более твердыми, жесткими. Он был некрасив, даже уродлив, с большим носом, маленькими, глубоко посаженными черными глазами. Но от этого обделенного красотой мальчика исходило особенное неуловимое величие, странный шарм, причина которого таилась в его проницательном взгляде.
Несмотря на охотничий костюм из толстого фландрского сукна, потертый и поношенный, королевская кровь угадывалась в высокомерном тоне, во властном выражении лица. И голос его был голосом мужчины.
Катрин склонилась в глубоком реверансе, одновременно удивленная и смущенная этой неожиданной встречей.
— Скажите мне, почему вы плачете? — настаивал дофин, внимательно всматриваясь в ее расстроенное лицо. — Никто, насколько мне известно, не желает вам здесь зла. Вы госпожа де Монсальви, не так ли? Вы ведь из дам, приближенных к ее Величеству королеве, моей матери?
— Ваше высочество меня узнали?
— Ваше лицо не из тех, которые легко забываются, госпожа… Катрин, кажется? Я не вижу, чем отличаются лица женщин, которые меня окружают. Большинство из них глупы и бесстыдны… Вы совершенно другая… такой и остаетесь.
— Спасибо, монсеньор.
— Так, а теперь говорите! Я хочу знать причину ваших слез.
Было невозможно противиться этому приказу. С большим сожалением Катрин пересказала последние события, не без ощущения усиливающейся тревоги, когда, подойдя к убийству Легуа и особенно к бегству Арно, она увидела, как Людовик нахмурил брови.
— Неужели эти феодалы никогда не изменятся! — проворчал он. — Пока они не поймут, кто господин, они будут продолжать жить как им взбредет в голову. И эти головы им будут рубить.
— Господин король, наш государь и ваш отец, монсеньер, и не думает это оспаривать, — возразила Катрин в ужасе.
И потом, так как ей уже действительно нечего было терять, она решилась добавить:
— ..Только увы! Почему другие, у которых нет никакого права, поскольку они не принадлежат к королевской семье, царствуют через голову короля?
— Что вы хотите сказать?
— Ничего, кроме того, что я только что видела и испытала на самой себе, монсеньер!
И Катрин рассказала о своей встрече с Карлом VII, о той надежде, которая прошла совсем близко от нее, и как ее быстро прогнала прекрасная незнакомка, которую король назвал Аньес. Но едва она успела произнести это имя, ярость исказила молодое лицо ее слушателя, а худая рука стиснула перчатку для верховой езды.
— Эта шлюха! — выкрикнул он, забыв, что они находятся в церкви.
Но на этот крик из темноты вышел суровый бородатый человек и, не говоря ни слова, указал ему на алтарь. Людовик покраснел, благоговейно перекрестился и бросился на колени для быстрой молитвы. Но это вынужденное выражение сожаления не помешало ему возобновить беседу. Поднявшись, он вновь обратился к Катрин, которая молча его ждала.
