Покрытая потом, Катрин нетерпеливым движением сбросила одеяло и простыни, чтобы свежий ночной ветер мог ее освежить.
Ей хотелось кричать, биться, чтобы погасить огонь, который томил ее тело. В ярости она закрыла голову руками, чтобы ничего не слышать, изо всех сил призывая на помощь воспоминание об Арно, своем муже, единственном человеке, которого она любила…
Как только осмелился Жак ее искушать? Женщина, чей муж беглец, изгнанник, рискует головой, не должна поддаваться другой любви. Но этот другой был Жак, и Катрин была вынуждена понять, что он значительно ближе ее сердцу, чем она могла себе вообразить.
«Пусть он остановится! Господи, сделай так, чтобы он остановился! — стонала она в подушки. — Неужели он не понимает, что сводит меня с ума?.. О! Я его ненавижу… ненавижу. Арно!.. Я тебя люблю… тебя, только тебя! Моя любовь! Моя единственная любовь…»
Но ее мятежный разум отказывался привязываться к знакомому образу. Бог был глух, а Дьявол — за работой! В то время как она изо всех сил призывала воспоминания о часах любви со своим мужем, память, подчиняясь этому неустанному ритму шагов, возвращала ей только одно ощущение: жар руки Жака.
Катрин не могла оставаться дольше на этой кровати, на которой она чувствовала себя, как Святой Лаврентий на раскаленных угольях. Она встала и посмотрела на закрытую, дверь. Она была так близко… так близко от комнаты, где человек ходил кругами, как зверь в клетке…
Несколько шагов — и дверь откроется, еще несколько шагов… и другая дверь окажется под рукой. А дальше?..
— Кровь била в висках Катрин. Эта дверь ее гипнотизировала. Она сделала шаг к ней, потом другой… и еще один. Перед ней предстала створка резного дерева. Рука легла на кованую щеколду…
Но в соседней комнате медленные шаги стали быстрее. Дверь резко, со стуком открылась. Потом он быстро побежал по коридору, кубарем слетел по лестнице, и через очень небольшой промежуток времени тяжело хлопнула входная дверь.
Неспособный себя сдержать, Жак сбежал от искушения. Что-то оборвалось в Катрин. Она сползла на колени и оперлась головой о деревянную дверь. Она была совершенно обессилена, но свободна, и в то же время два чувства владели ею: чувство сожаления и благодарности.
— Спасена! — прошептала она. — Спасена на этот раз! И как раз вовремя!..
И было также жаль, что в этом неожиданном спасении она находила так мало радости…
Наконец Катрин заснула тяжелым сном, который оставляет круги под глазами и делает лицо бледным. Умывая утром лицо свежей водой, она чувствовала себя уставшей и разбитой.
Оставаться почти на три недели в обществе Жака, бороться с демонами соблазна — это было невыносимо.
«Я попрошу Жака оставить у себя Беранже и Готье, — подумала она. — Сама я подожду свадьбы в монастыре Сент-Радегонд, на другой стороне Луары. Опасность слишком велика. Нужны по меньшей мере река и стены монастыря для моей защиты. И потом, так будет лучше. Вполне нормально, что женщина в такой ситуации покидает свет».
Укрепившись в своем решении, она спустилась на кухню, чтобы спросить хозяина дома.
Госпожа Ригоберта, сделав реверанс, сообщила, что «мэтр Жак» был вынужден с рассветом уехать в Бурж, призываемый своими делами.
— Он вас просил, милая госпожа, — добавила экономка, — считать себя хозяйкой этого дома. Все мы получили приказ слушаться вас во всем. Он надеется, что вам будет хорошо, и позволил себе увезти с собой ваших юных слуг.
— Это превосходно. Юноши слонялись здесь без толку, не зная, что делать. Скачка по большим дорогам — это самое лучшее, что можно только придумать для них!
Госпожа Ригоберта улыбнулась, обнаружив при этом досадную нехватку нескольких зубов.
— Таково было и мнение мэтра. Однако вот письмо, которое он оставил для мадам.
Продолжая поглощать медовые тартинки, которые ей подала экономка, Катрин развернула сложенную бумагу.
Письмо было кратким. «Уезжаю я, Катрин. Я не способен сдержать данное обещание. Простите меня! Дом в вашем распоряжении. Я вернусь в день свадьбы. И только один раз, моя любовь… позволь мне сказать, что я тебя обожаю…»
Взволнованная Катрин прочла записку второй раз, потом третий. Наконец, положив ее под локоть, молча закончила завтракать.
Вокруг нее суетилась госпожа Ригоберта, и ее белый высокий чепец бился, как крылья чайки, пока она собиралась на рынок за провизией.
Когда она ушла, Катрин встала, взяла письмо, прочла его еще раз и после некоторого колебания бросила письмо в огонь камина.
Кусочек пергамента почернел, съежился и загорелся, распространяя запах паленой кожи. Скоро от него ничего не осталось, кроме горстки пепла на толстом полене.
Катрин отвернулась и медленно прошла к скамейке в саду, куда Жак не вернется и где отныне ей одной придется ждать наступления ночи. Она не решалась себя спросить, почему ей вдруг захотелось заплакать.
