Мы шли в головном отряде: Коваленко, я с радистами, наш командир взвода и человек пятнадцать автоматчиков. И разведчик, который ночью этот район обследовал. Он у дороги сделал засечку – веточку обломил, мол, отсюда совсем недалеко до немецкого опорного пункта. В общем, идем, и разведчик предупредил Коваленко: «До немцев уже недалеко!» Все остановились, а дорога проселочная, узенькая, и впереди, метрах в ста, такой кустарник. И вдруг из этого кустарника как дали по нам из автоматов… Я впервые видел, что, когда в упор стреляют, листочки отлетают и выхлоп со ствола… Ну, мы все сразу попадали, кто на левую сторону, кто на правую, и получилось так, что Витя Петерсон, когда упал, упаковка питания его по голове шлепнула и осталась на дороге. Втроем отползли, и я начал стрелять по этим кустам из автомата. Сережка Воронцов из карабина раз-раз, а не может затвор выдернуть. Засорился. Я потом его обругал: «Что ж ты, подлюга, вовремя не чистишь?» Да и Витя то же самое, ни одного выстрела не сделал. Но автоматчики стреляли, потом в кустарнике кровь увидели. В итоге немцы ушли, а мы их и не преследовали. И вот нам тут команда, посыльный кричит: «Радисты, перелазьте на эту сторону!» Говорю Вите: «Я тебя прикрою, а ты перебежкой на ту сторону и хватай упаковку». Ну, начал стрелять я, и другие, и он благополучно туда перебежал.
На той стороне выкопали глубокий окоп. Там легко копается, потому что почва песчаная. Лопатка идет как по маслу. Отрыли хороший окоп, в нем соорудили хорошую нишу, в нее упаковку питания поставили и на нее приемопередатчик. Вечером говорю ребятам: «Вы отдыхайте, а я поработаю». А кругом такой густой мох, что мы как на подушке. Вдруг в полночь страшный обстрел, и прямо по этому месту. Такой сабантуй нам устроили…
Я вот как сидел в плащ-палатке, и трубка у меня к уху – слушаю. А трубка как телефонная и клапан, слушаешь на приемнике, нажимаешь – передаешь. Симплексная связь. И получалось так, что я с трубкой сижу, от близких разрывов обваливается наш окоп, и все это оказалось под песком. Повезло, что я сидел под плащ-палаткой, и передатчик тоже под ней, короче говоря, все обвалилось и завалило песком, даже шевелиться почти не могу. Для Коваленко тоже окоп выкопали, и у него тоже все обвалилось, сомкнулось.
Тут меня вызывает штаб полка. Я ответил, и слышу командир полка: «У аппарата Гуров, – это код Костенича, – дайте мне Коваленко!» Отвечаю: «Вас понял!» Кричу: «Коваленко, к аппарату! Командир полка вызывает!» А он так грубовато отвечает: мол, чего он там хочет? Я передаю: «Коваленко подойти к аппарату не может, что ему передать?» Короче говоря: «Доложите обстановку!» Ну, Коваленко мне что-то говорит, я докладываю. Потом все стихло, но немцы не атакуют.
Да, а вначале у Коваленко была телефонная связь с эскадронами, но, только начался сабантуй, она оборвалась. Он посылает по линии телефониста, связи нет. Посылает посыльного – связи нет. Через какое-то время из эскадрона прибыл посыльный, доложил, что эскадроны ведут бой. И докладывает – там на линии двое убитых. Они линию восстанавливали и погибли…
А я утром вышел, тишина… Решил отойти чуть назад, набрать немного черники. Это уже август начался. Прошел метров тридцать назад, а там минометная батарея остановилась. Смотрю, ее здорово разбили, там обрушено, там, там кровь, там полплиты торчит из-под песка… А черника чуть дальше росла. Подошел туда, смотрю – четыре немца убитых лежат…
Они по оврагу вышли сюда встык двух полков, но, видимо, сами попали под этот обстрел. Испортила мне эта картина настроение, сразу расхотелось черники…
А эту плащ-палатку, которой в том окопе укрывался, я несколько лет назад сдал в музей Жукова при нашем Доме офицеров. Она хоть и пробитая, но я с ней все время на рыбалку ездил. А когда музей создавали, меня упросили сдать ее: «Мы ее на самое почетное место повесим!» А это ж такая память, я ведь с ней до самой Эльбы прошел. Ну, ладно, думаю, на доброе дело не жалко. Подарил ее и еще удостоверение. Потом как-то зашел, смотрю, где ж моя родная висит? Смотрел-смотрел, не вижу. Наконец, нашел – ее полностью сложили и под телефон положили… Я возмутился: «Так вот вы какое место нашли для моей плащ-палатки? Все, тогда я ее забираю и отдам в школу!» До сих пор насчет нее договориться не можем. У них бардак такой, ничего не описано, опись не составлена.
– А можете выделить, какой был самый тяжелый рейд? Удачный или, наоборот, неудачный.
– Да как сказать… Я же воевал в промежуток с конца января 44-го. А до этого, сколько всяких рейдов провели? Вот в этой книге Добрушина «От Волги до Эльбы» там описываются бои от самой границы. Но если брать за то время, что при мне, то, пожалуй, самый запоминающийся был в районе Алленштайна. Да, этот рейд получился выдающийся.
