Капрал давился и задыхался, стискивал зубы. Он превозмог себя и опять взглянул вверх, но не узнал лица солдата. Понял только, что кричать незачем, что никто уже не отзовется, что, может быть, везде, на всем Вестерплятте царит мертвая, глухая тишина, которая стучит у него в ушах вместе с болезненными ударами пульса. Он не знал, как долго, сколько часов или минут находился в мрачном молчании стен. При первом же звуке снаружи он инстинктивно напрягся. Услышал удары отбрасываемых кирпичей и обломков стен. Раздались неясные людские голоса, резкие и быстрые. Тогда он поднял автомат, снял с предохранителя и положил палец на спусковой крючок. Шум в голове исчез, и стук в висках прекратился. Он был абсолютно спокоен и медленно направлял ствол в сторону отверстия, расширявшегося в глубине мрачного тоннеля, в сторону полосы света. Он решил, что нажмет на спуск, когда те подойдут ближе, когда их будет больше. Он внимательно смотрел на увеличивающееся пятно света; вот его заслонили какие-то тени. Он поднял выше ствол автомата и вдруг опустил его, потому что услышал громкий обеспокоенный голос:
— Есть здесь кто живой? Петцельт! Отзовитесь!
Хуго Ландграф, радиорепортер:
«Мы едем через обезлюдевший Новый Порт, где почти все окна выбиты. Вид вымершего города на фоне красочных флагов, которые приказано вывесить, ужасен.
Прячась за домами, мы добираемся до вокзала, расположенного как раз напротив объекта налета бомбардировщиков, от которого его отделяет только портовый канал.
Грохот рвущихся бомб попросту страшен. Кажется, что Тор разбивает огромным молотом земную скорлупу, которая с треском лопается и хлещет изнутри пламенем. С гулом налетают машина за машиной, и бомбы, будто ударяя в гигантский бубен, которым является Вестерплятте, грохочут в течение почти двадцати минут».
Они только закурили, когда услышали шум приближающихся самолетов. Пользуясь полной тишиной, которая наступила после отбитой, второй за этот день, атаки немецкой пехоты, они пошли после обеда в свое старое спальное помещение на первом этаже бокового крыла казарм. С капралом Грабовским была вся его группа, весь расчет орудия, после потери которого он никак не мог прийти в себя. Он беспрестанно рассказывал с самого начала историю этого орудия, какие разрушения произвел каждый из двадцати восьми выпущенных снарядов, а потом с поникшей головой уже тихим голосом говорил, как огонь с линкора обрушился на их позицию, как тяжелые снаряды разрушали земляной вал, как перевернутое взрывной волной орудие с отбитыми колесами зарылось стволом в песок, а он, командир, был вынужден смотреть на все это и не мог ничего, буквально ничего сделать. В конце он еще добавлял, что, когда явился в казармы с рапортом о несчастье, майор Сухарский подошел к нему…
— И посмотрел на меня так, скажу я вам, так посмотрел…
Как посмотрел на него командир, узнать было невозможно, но это, видимо, был взгляд глубокого понимания и сочувствия, который дошел до истерзанного сердца артиллериста и немного успокоил его.
Отделение Грабовского по приказу коменданта оставалось в резерве. Все лежали на койках в своей комнате в казарме и курили, когда услышали гул приближающихся самолетов. Клыс быстро поднялся, наклонил голову набок и первым сказал то, о чем подумали все:
— Наши!
