Он отвернулся, считая разговор оконченным. Горыль наклонился и положил ему руку на плечо. Спросил, подавляя бешенство:
— А пивка тоже вам принести? — И, не ожидая ответа, продолжил низким сдавленным голосом: — Никто из нас сегодня не жрал обеда, и никто слова не скажет, если и завтра его не будет. И ты, Войнюш, не очень-то фыркай, понял?
Он сжал пальцами плечо капрала, но тот и головы не повернул. Сказал только тихо, почти умоляюще:
— Оставьте меня в покое, идите себе.
Они пошли. Но Зайонца, видимо, что-то мучило, потому что, пройдя несколько десятков шагов, он все же остановился и высказал сомнение, не следовало ли разбудить плютонового Лопатнюка.
— Зачем? — спросил Горыль. — Ведь Войнюш не спит.
— Да, но он болтал такие глупости.
Горыль заглянул товарищу в лицо и спокойно сказал:
— О самолетах — это не глупости. Я тоже их жду.
В полдень он вышел из вартовни и долго стоял на берегу моря у чудом уцелевшего сарая, в котором подофицер административно-хозяйственной части держал байдарки, и видел, как на Гдыню без устали налетали звенья самолетов. Над Вестерплятте стояла тишина, и потому были ясно слышны взрывы и быстрое тарахтение пушек противовоздушной обороны на той стороне, а небо постепенно заволакивалось темным дымом. Самолеты после короткого перерыва вернулись снова, и ни один польский истребитель не вспугнул их, ни одна эскадра не пришла на помощь бомбардируемому городу и запертым в порту кораблям. Вопрос возникал сам собою, и Горыль повторил его вновь:
— Где эти самолеты? Ну где?
— Ты же слышал, что мы бомбили Берлин, — ответил Зайонц. — И может быть, они сейчас нужны где-нибудь в другом месте.
— Значит, у нас их слишком мало. Ну пошли.
Горыль двинулся первым. Разговор с Войнюшем взволновал его, и этот, с Зайонцем, тоже не улучшил его настроения. Он шел широким шагом вдоль железнодорожных путей. С этой стороны леса они могли двигаться свободно и в полной безопасности, потому что лес защищал их от немецких наблюдателей, и только открытое пространство до следующего перелеска за рельсами им пришлось пробежать, пользуясь темнотой, в которую погрузился полуостров, когда луна спряталась за тучу. Движение немного успокоило капрала, но, видно, не все тревожные мысли покинули его, потому что, когда они вновь пошли медленно, он заговорил о том же:
— Если бы у нас было достаточно самолетов, швабы не разбойничали бы так над Гдыней. Где же высадятся англичане, если порт будет уничтожен?
— Может, прямо у нас?
Зайонц, все еще полный оптимизма, принялся развивать подробный план высадки английской пехоты на пляжи Вестерплятте и совместной атаки на Гданьск. Эта операция казалась ему по-детски легкой, но когда он уже вступил в город и взглянул победоносно на Горыля, то увидел, что капрал с сомнением крутит головой.
— Мне что-то так не кажется, Бронек. От Англии мы далеко. Пока они сюда приплывут… — Он отвел взгляд в сторону и добавил: — Если поплывут вообще.
— Ну что ты, Владек? Они же объявили Гитлеру войну. У них пятьдесят броненосцев. Что им мешает прислать сюда штук десять или двадцать.
По узкой тропинке они подходили к хозяйственным постройкам Складницы. На эту часть полуострова не падали бомбы, и сад, а также деревянный коровник совсем не пострадали. Возле коровника крутился рядовой Михаловский: это было самое безопасное время, поэтому он и приходил сюда так поздно, чтобы подоить коров и дать им корму. У раненых утром и вечером было свежее молоко — единственная роскошь, доступная им на окруженном со всех сторон полуострове.
— Могу вам дать по глотку, — предложил Михаловский, — но только по одному.
Они отказались. Зайонц прислонился к косяку двери коровника и стал смотреть на коров: дома у них были такие же, с бело-черными пятнами, и тоже две. Его младший брат всегда выгонял их утром на пастбище. Делает ли он это и сейчас?.. В течение этих трех дней он уже много раз думал о доме, о родной деревушке, уютно расположившейся в мягкой излучине реки. Он почти видел ее: ряд низких халуп, крытых соломой и белеющих светлыми стенами, покрытыми известкой; песчаную дорогу, разъезженную колесами телег; высокие тополя около маленького деревянного костела и корчму с широким крыльцом и крышей, покрытой дранкой. В течение многих лет это был весь его мир, все, что он знал и видел. Только надев мундир, он начал знакомиться с другим миром: сначала гарнизонный городишко, потом столица воеводства, где проходили смотры после маневров, и, наконец, красивый и богатый Гданьск. Те маленькие хатки над рекой рядом с украшенными фасадами старых каменных домов покосились еще больше, а большая, как казалось, река, рядом с огромным морем, из которого приплывали большие корабли с удивительными названиями далеких портов на бортах, превратилась в тоненький ручеек.
