Солдаты, ожесточенные и мрачные, молча вели огонь, отдавать приказы больше не было нужды: каждый прекрасно знал, что делать — хорошо целиться и непрерывно стрелять. Все вартовни и посты первой линии ощетинились огнем, сотрясаясь от взрывов и торопливого треска станковых пулеметов, а когда противник начал готовиться к заключительному решающему прыжку, послышались разрывы ручных гранат. Немецкие саперы не успели воспользоваться своими огнеметами. В свете белых ракет можно было видеть, как, раскинув руки, валятся на землю немцы, как они ищут укрытия, залегают в воронках.
Атака теряла силу: обороняющиеся дрались с таким упорством, самоотверженностью и смелостью, что немцы, растерялись, а вскоре среди них началась паника. Напрасно офицеры пытались вновь поднять солдат в атаку. Теперь ими овладел страх. А ведь еще совсем недавно они шли уверенные в победе, в превосходстве своего оружия, убежденные, что сомнут противника. Это была отборная, хорошо обученная часть, и недаром ее офицеры надеялись показать, как наносится настоящий «тотшлаг» — «смертельный удар» и как ставят противника на колени. Но на коленях оказались они сами, стоило им приблизиться к польским позициям. Они бежали большими группами по всему фронту от портового канала к морю, преследуемые пулеметными очередями. Однако огонь длился недолго. Первой замолчала вартовня капрала Грудзиньского, затем пост «Тор», наконец первая вартовня и позиция мата Рыгельского.
Солдаты были на пределе своих сил, некоторые засыпали прямо на огневом рубеже, стоя, опершись на оружие, из которого только что вели огонь. Поэтому, как только связисты исправили изорванный взрывами кабель, в казармы пошли донесения об обстановке и просьбы о смене для отдыха, хотя бы на несколько часов. Эти донесения майор Сухарский выслушал с хмурым неподвижным лицом. Записал в блокнот, сколько раненых, и приказал немедленно направить их в казармы. Раненых было в два раза больше, чем накануне, и первая, самая главная, линия обороны стала значительно слабее. Кроме этого, из первой вартовни сообщали о серьезных повреждениях, причиненных перекрытию и одной из стен, а капрал Грудзиньский просил смены или пополнения. Он обосновал свою просьбу тем, что опасается ночной атаки, а в наблюдателях, которые могут заснуть у амбразур, не уверен.
— Я ни в ком не уверен, пан майор, ни в ком, даже в себе, — говорил он по телефону охрипшим, прерываемым кашлем голосом. — Глаза слипаются сами собой. Нам бы хоть немного поспать, а потом мы могли бы воевать хоть три дня.
Лицо майора передернулось: сколько бы он дал, чтобы иметь возможность удовлетворить просьбу, но должен был отказать. Приглушенным голосом он сказал:
— А кем я вас, Грудзиньский, заменю? У меня в казармах нет ни одного человека, который здесь не был бы нужен и смог бы пойти к вам. Ничем не могу вам помочь. Попробуйте спать по очереди. Вы понимаете меня? У меня никого нет…
Он и сам в течение этих четырех суток тоже не спал. Однако мог задремать на несколько минут, напиться воды, а там ее ждали до наступления ночи, когда посыльные под покровом темноты смогут добраться до пунктов снабжения. Ему не надо было стоять на посту и наблюдать, не появились ли из-за деревьев немцы, которые вот уже третью ночь подряд применяют тактику неожиданных ночных вылазок в надежде, что, может быть, эта горстка измученных, смертельно уставших поляков, с которыми ничего не смогли сделать ни артиллерия, ни минометы, наконец не выдержит.
— Понимаю, пан майор…
Капрал, конечно, старался произнести эти слова нейтрально, но Сухарский уловил в его голосе разочарование. «Да, — думал он, — если командиры просят о смене, положение их чрезвычайно тяжелое». Он был уже более двадцати лет офицером и считал, что хорошо подготовлен к боевым действиям в качестве командира какого-нибудь подразделения, но действительность опровергла его расчеты. У него были только пулеметы и гранаты, а вести борьбу ему приходилось чаще всего против артиллерии и авиации! Ему никогда никто не говорил, что должен делать командир, у которого нет никакого резерва и который поэтому не может сменить солдат, ведущих беспрерывный бой вот уже почти девяносто часов, не имея при этом даже нормальной горячей пищи. Наконец, его никто не учил тому, как спасать жизнь раненым солдатам без полевого госпиталя, имея лишь ножницы и перочинный нож вместо хирургического инструмента, а из медикаментов аспирин и йод из аптечки, Ему никогда никто не говорил, как поступать, если некуда эвакуировать людей с гангреной.
«Бессилие, это, пожалуй, самое тяжелое чувство, которое труднее всего преодолеть», — думал майор. Он мог бы с гордостью подытожить результаты четырехдневной неравной борьбы, считать себя победителем. Но как продолжать сопротивление в будущем, в условиях, ухудшающихся с каждым часом? Он еще раз заглянул в блокнот, в который заносил численность потерь. Они уже достигли одной четвертой имевшихся у него сил, а те солдаты, которые не были ранены, смертельно устали.
