Именно этого хотел его заместитель. Со вчерашнего вечера он явно избегал с ним встреч и вел себя подчеркнуто официально, демонстративно представляясь ему каждый раз, когда майор появлялся на командном пункте, где Домбровский торчал день и ночь. Казалось, что силы его неисчерпаемы. За последние сутки он не сомкнул глаз, высылал караульных, посылал людей с боеприпасами на огневые рубежи, принимал рапорты и приказывал. Он делал только то, что входило в его непосредственные обязанности, но с какой-то удвоенной энергией, как бы желая убедить командира в том, что оборона вступила в новую, более активную фазу, она не ослабевает, и поэтому отказ от нее был бы непростительной ошибкой. Сухарский болезненно воспринимал его реакцию. Он решил в подходящий момент поговорить с Домбровским. И хотя он не был обязан объяснять подчиненным мотивы того или иного решения, он считал создавшееся положение исключительным, а кроме того, отношения между ним и капитаном выходили далеко за рамки чисто служебных и официальных…
Его размышления прервал мат Бартошак с поста «Лазенки».
— Случилось что у вас? — спросил командир.
Это было первое, о чем он подумал, но солдат успокоил его:
— Никак нет, пан майор. Я хотел поговорить с вами.
Они отошли в сторону. Беспокойство не покидало майора. Он уже не надеялся на добрые вести, и потому чуть было не потерял дара речи, когда Бартошак сказал ему:
— Прошу вас разрешить мне, пан майор, отправиться вплавь в Гдыню.
Заметив недоумение на лице майора, он быстро добавил:
— Я хорошо плаваю, пан майор. Всегда участвовал в заплывах из Гдыни в Хель и один раз даже был третьим. Не утону, ручаюсь. Выдержу.
Он бил себя рукой по широкой груди, а майор смотрел на него и ничего не понимал. Потом промелькнула мысль, что вот нашелся один, который не против спасти свою шкуру, но в следующий момент признал свою догадку неразумной. Если бы мат замышлял побег, зачем ему было идти к нему? Ускользнул бы втихую ночью, если он действительно такой хороший пловец.
Поразмыслив, он спросил его:
— А зачем вам в Гдыню? Что вам, Бартошак, взбрело в голову?
— Я мог бы доставить донесение, пан майор. Заверну его во что-нибудь непромокаемое и отдам командованию флота. Узнают, как тут у нас, может, пришлют помощь или миноносцы, чтобы забрать нас.
— Как ты до этого додумался?
— Люди говорят, пан майор, что мы отрезаны и не можем ничего о себе сообщить, так как шифры сгорели. Вот и подумал я, что надо попробовать. Я мог бы поплыть прямо сейчас. Только маслом натрусь и готов.
Сухарский сделал шаг вперед и обнял солдата за плечи: он не мог удержать этого порыва, не сумел скрыть дрожи в голосе, когда сказал:
— Спасибо тебе.
— Вы согласны! — обрадовался Бартошак. — Сейчас сбегаю за маслом…
Он уже собрался идти, но заметил, что майор отрицательно покачал головой.
— Не могу я этого разрешить. Послал бы тебя на верную смерть.
— В том заплыве я был третьим. Я доплыву. Клянусь, пан майор, доплыву.
— Тебя обнаружат и пристрелят.
— Я знаю море. Не дамся я им.
Что же, Бартошаку мог удаться этот смелый рейд, но майор не видел в нем необходимости. Командование обороны побережья хорошо знало положение на Вестерплятте, и если здесь, в Складнице, хорошо была слышна артиллерийская канонада в районе Редлова, то разрывы снарядов орудий линкора доходили и туда. В Гдыне было известно, что Вестерплятте еще борется, но его гарнизону не было оказано никакой помощи, так как, по-видимому, это было невозможно. Войска, окруженные в том районе, тоже вели ожесточенные оборонительные бои и не могли предпринять наступательных действий, так как не имели для этого сил; они сами надеялись на армию «Поморье», которая, как гласили немецкие сообщения, оставила Быдгощ и отступала на восток. В таких обстоятельствах посылка мата с донесением о трагичном положении гарнизона не имела никакого смысла.
— Я проплыву у них под самым носом, не заметят они меня…
Бартошак хотел сказать еще что-то, и майор подумал, что, может быть, нужно ему все объяснить, по после долгих размышлений отказался от этой мысли и сказал только:
— Нет, не согласен. — Протянул руку мату, крепко стиснул его ладонь: — Буду всегда помнить об этом. Еще раз спасибо тебе.
Он посмотрел вслед мату, уходившему в вечерний мрак, потом едва слышно свистнул собаке и пошел делать вечерний обход казармы.
Х. Штроменгер, «Возвращение Данцига в лоно рейха»:
